Короче, во время выездного заседания в Vanha kirkkopuisto нам тоже захотелось, чтобы Белкина никуда не исчезала, а наоборот, всегда была в Хельсинки, под рукой, и слушала нас, излучая своё невозмутимое сочувствие ко всем нашим чувствам. Нам даже захотелось рассказать ей про листки мёртвого русского. После выездного заседания, когда Белкина пошла провожать Вернадского в его гостиницу с башней, мы увязались следом, и даже поднялись с ними в номер, и пили там кофе, слушая их weird-ass разговор, пока Вернадский не расплакался, опять же как ребёнок, и Белкина знаками попросила нас уйти.

На следующий день у отца Белкиной в Петербурге нашли ковид. Её отцу под восемьдесят. Сначала он был в лёгком состоянии, его ни к чему не подключили, он сидел дома и температурил. Но Белкина, само собой, испугалась и уехала к нему на первом же поезде. У неё есть русский паспорт, её туда пускают. Мы прикатили на вокзал за час до её отъезда, надеясь, что там не будет Вернадского и вообще никого из фан-клуба ПЛП. Написали ей: «Можно вас проводить?» Она: «Конечно, Даша, спасибо, мне всё будет веселей».

Мы думали, что готовы расколоться, выложить ей всё как на духу (мамино любимое выражение) и спросить, как жить дальше. На вокзале было по-ковидному тихо. Поезд на Петербург явно уходил пустой, несмотря на воскресенье, и поэтому очень чужих людей, по-чужому говоривших на языке, который мы знаем как родной, было совсем мало. Казалось, всё способствует успеху нашего предприятия. (Тоже мамино любимое выражение. Половина нашего русского состоит из маминых выражений. Это же нормально? Это же по-человечески?) Но успеха не последовало. Нам не хватило смелости расколоться. Мы прятали глаза, и рассказывали Белкиной какую-то второстепенную чушь, и спрашивали про её отца, про её университет. Когда мы замолкали, Белкина выжидающе посматривала на нас, как будто знала, что мы пришли сказать ей что-то важное. Но мы так и не сказали важного. А потом она попрощалась. Она села в поезд и уехала в Россию, на которой тут все помешаны. Она уже третью неделю сидит в Питере. Её отцу стало хуже. Его подключали к ИВЛ на несколько дней.

И, кстати, о России. Jesus fucking Christ in a chicken basket[36], они опять про неё говорят. Закончили беседу про личности – и снова про судьбы России.

Прямо сейчас Лизаксанна говорит. Она больше не подпирает кулаком подбородок. Она сложила руки в замок на столе перед собой и держит речь: