Теперь мы должны прежде всего выяснить, может ли понимание, если предположить, что разум действительно ничего не вносит в восприятие, само по себе произвести весь реальный мир, как он лежит перед нашими глазами, с его функцией (закон причинности) и его формами (пространство и время): согласно теории Шопенгауэра.

Прежде всего, мы сталкиваемся с совершенно непростительным злоупотреблением, которое Шопенгауэр допускает по отношению к закону причинности. Она для него – «девушка на все случаи жизни», волшебный конь, на спине которого он качается, чтобы ускакать в синеву, когда препятствия в размышлениях становятся непреодолимыми.

Мы помним, что закон причинности означает не что иное, как переход от ощущения к его причине. Таким образом, она выражает только причинную связь между внешним миром и субъектом, или лучше: «непосредственным объектом» Шопенгауэра, телом, и это ограничение становится еще более узким из-за того, что переход всегда может происходить от следствия к причине, и никогда наоборот. Когда интеллект нашел причину изменения в органе чувств и придал ему пространственную форму, а также привел его в связь со временем (здесь я по- прежнему строго придерживаюсь хода мыслей Шопенгауэра), тогда его работа закончена.

Осознание самого процесса не является работой интеллекта. Она основана на мышлении и была позднеспелым плодом разума, ибо только Шопенгауэру было позволено сорвать его.

Шопенгауэр сначала затушевывает вышеприведенные очевидные факты, приписывая интеллекту переход от причины к следствию. Ибо он говорит:

Понимание везде имеет одну и ту же простую форму: Познание причинности, переход от следствия к причине и от причины к следствию.

(Мир как воля и представление. 24.)

Это неверно в двух направлениях. Во-первых, как я уже говорил выше, понимание не осознает перехода от следствия к причине, поскольку это исключительно дело мышления (понимание осознает свою функцию так же мало, как желудок осознает, что он переваривает); во-вторых, его функция заключается исключительно в переходе от следствия к причине, и никогда наоборот. Шопенгауэр здесь предполагает невозможное для понимания, то есть мышление, и тем самым приобретает для себя тот серьезный упрек, который он сделал Канту, а именно, что он свел мышление к понятию.

Однако он не останавливается на этом затемнении; оно недостаточно интенсивно для него; должна наступить полная темнота. Он говорит: