Вопрос решается предварительным вопросом: является ли причина изменения в моих органах чувств независимой от субъекта, или же сама причина имеет субъективное происхождение?
Кант сделал причинность чистой формой априорного мышления, цель которого состоит лишь в том, чтобы поставить явления в необходимую связь друг с другом. Согласно ему, эмпирия восприятия просто дана и не зависит от причинности. Причинность, которая поэтому может быть применена только к видимостям, которая действительна только в сфере видимостей, полностью злоупотребляется.
Я совершенно неправильно использую себя, если с его помощью я преступаю эту область, чтобы с ее помощью постичь нечто, лежащее за миром как концепцией. Ведь все критические исследования Канта имеют четко выраженную цель обозначить границы человеческого знания, за которыми начинается «безбрежный океан».
Тем не менее, он силой использовал причинность, чтобы иметь возможность овладеть вещью в себе, заключая, в соответствии с этим законом, от видимости к видимости, причине, разумной причине. Он сделал это потому, что не боялся ничего, кроме упрека в том, что его философия – чистый идеализм, который создает видимость всего объективного мира и лишает его всякой реальности. Три примечания к первой книге «Пролегомены» в этом отношении достойны прочтения. Я не могу осудить эту большую непоследовательность. Это было меньшее из двух зол, и Кант с радостью принял его. Однако Кант ничего не выиграл от этого обмана вещи-в-себе; ведь, как я доказал выше, вещь-в-себе без протяжения и без движения, короче говоря, математическая точка, – это ничто для человеческого мышления.
Предположим теперь, что Кант нашел вещь-в-себе посредством законной процедуры, и что мы знаем только то, что она есть, а не то, как она есть, тогда объект был бы ничем иным, как вещью-в-себе, как она появляется в соответствии с формами нашего познания. Или, как говорит Кант: