Невозможно читать это предложение, не восхищаясь изобретательностью, которая была необходима для его создания. Насколько тонко знание, как понимание principii individuationis, обыгрывается в простом феномене жалости. Согласно этому, жалость – это не чистое состояние воли, как горе, страх, как неудовольствие вообще, не излияние милосердной воли, движимой мотивом, но – да, если бы я только мог дать ей название: это чувство и сверхчувственное знание одновременно. Процесс совершенно иной. При виде большого несчастья, страдания человека или животного, мы чувствуем в себе огромную боль, которая разрывает наше сердце и во многих случаях, особенно когда страдает животное, превышает боль страдальца. Мы не осознаем и не чувствуем себя идентичными страдальцу, но просто ощущаем в себе вполне позитивную боль, от которой стремимся освободиться, сделав страдальца безболезненным. Следовательно, человек, который освобождает себя от страданий, делая другим страдания, помогая другому человеку, действует вполне эгоистично. Он помогает себе в истинном смысле этого слова, независимо от того, помогает он другому или нет; ведь только помогая другому, он может помочь себе.
Мне не приходит в голову отрицать моральную ценность поступков, вытекающих из милосердной воли; но если поступок морален только потому, что он не основан на эгоизме, как хотел бы сказать Шопенгауэр, тогда поступки из сострадания не являются моральными, как бы то ни было.
Уже из одного этого очевидно, что жалость не может быть высшим принципом морали. Сейчас я докажу это подробно. Прежде всего, Шопенгауэр чувствует себя вынужденным призвать на помощь разум, настоящую Золушку его философии.
Однако ни в коем случае не нужно, чтобы жалость действительно вызывалась в каждом отдельном случае, где она также часто приходит слишком поздно: но из знания, полученного раз и навсегда, о страданиях, которые каждый несправедливый поступок обязательно приносит другим, в благородных умах возникает максима: neminem laede, и рациональное рассмотрение поднимает ее до твердого решения, принятого раз и навсегда, уважать права каждого.
Без твердо установленных принципов мы были бы непреодолимо подвержены антиморальным инстинктам, когда они проецируются внешними впечатлениями.