Баба поджал губы и хранил молчание, пользуясь им как оружием.

– Она твоя внучка, – сказала Ясмин. – У Арифа есть дочь, и ты должен за него порадоваться. Он работает, зарабатывает, и вдобавок занимается любимым делом. Да, ты хотел другого, но это его жизнь. Его жизнь, господи прости.

– Любимым делом? И что же это? – Баба говорил медленно и, похоже, сдерживался, чтобы не сорваться на крик.

– Его документальный фильм, – ответила Ясмин. – Исламофобия. Несправедливость. – Когда Баба на нее злился, она всегда опускала глаза. Но только не сейчас. Она выдержала его взгляд.

– В Индии, – проговорил он, – существует несправедливость. В этой стране существуют только оправдания. Кто-то невежливо с тобой поговорил? Тебя это убьет? Притеснит? Только если ты сам позволишь себе быть таким слабаком!

– Но она твоя внучка! Ты сам говоришь, что нет ничего важнее семьи, а она – твоя семья. Ты не можешь притворяться, будто ее не существует. Тебе придется смириться. Если ты не…

Он подошел к ней. Вены на его шее вздувались.

– Прекрати! Хватит! – Шаокат снова отошел, словно не ручался за себя. Он отвернулся, стоя склонился над журналом и вслух зачитал: – Восьмидесятичетырехлетний мужчина, поступивший с повышенной температурой, общим недомоганием, а также посинением и почернением пальцев на руках и ногах…{2}

– Если ты не… – повторила она, впервые в жизни перебив отца.

Он повысил голос и продолжал читать:

– Пациент был некурящим. В ходе осмотра повышение температуры не выявлено…

– Баба, послушай! Если ты не… – Она искала, каким бы серьезным последствием его припугнуть. Таким, чтобы встряхнуло его, заставило осознать масштабы своей ошибки.

– …прощупывается пульсация тыльных артерий обеих стоп…

– …ты умрешь в одиночестве! – крикнула она.

Он стремительно шагнул к ней, и в его руке была булава. Он держал ее перед собой, словно полицейскую дубинку. Ее сердце подскочило к горлу.

– Ты умрешь в одиночестве, – снова сказала Ясмин. Слова прозвучали тихим хрипом, но, по крайней мере ей удалось не спасовать и произнести их. Она зажмурилась в ожидании удара.

Удара не последовало, и она снова открыла глаза. Баба, занесший булаву над головой, выглядел готовым на убийство. Но он стоял отвернувшись и метил по кофейному столику из оникса. Внезапно его лицо исказилось, и боевой дух его покинул. Дюйм за дюймом Баба согнулся и мучительно медленно опустился на колени. Наконец он выронил булаву.

Он открыл рот, но похоже, был не способен говорить. У Ясмин мелькнуло опасение, что у него сердечный приступ. Несмотря на это, она не пошевелилась.