– Уходи! – сказал он наконец.
– Ты в порядке? – Но она уже решила, что ничего страшного с ним не случилось. Баба не желает прогибаться, а значит, рано или поздно сломается. Но пока что он не сломлен.
Шаокат не ответил.
– Прощай, – сказала она, двинувшись к двери.
– Подожди!
Она застегнула молнию на пальто и подняла воротник.
– Подожди, – повторил он. – Мини, послушай…
– Нет, – сказала Ясмин. – Мне осточертело тебя слушать.
Она решительно вышла в прихожую и, повинуясь внезапному порыву, бросилась наверх в спальню родителей. Свадебные украшения. Им здесь не место. Выдвинув ящик комода, она достала бархатный мешочек и сунула к себе в карман. Пальто перекосилось и тянуло шею. Баба превратил свою прикроватную тумбочку в бар. Рядом с пустым ведерком для льда и щипцами стоял рубиново-красный хрустальный тумблер. Позади – ряды мини-бутылочек:
Занавески были раздвинуты. Ясмин выглянула в огород за домом. Огород Ма. Ее глаза не сразу привыкли к темноте. Полиэтиленовая пленка над каким-то давно увядшим урожаем бесстыже хлопала. Раньше Ма никогда бы этого не допустила. Костлявые ветви мертвой черешни на фоне белесых панелей теплицы напоминали рентгеновский снимок. Между клочков чахлой зелени – голая земля, словно холмики свежезакопанных могил.
Ма никогда сюда не вернется.
Когда она бегом спустилась по лестнице, Шаокат преградил ей путь.
– Родня твоей матери. Они относились ко мне как к таракану. Если я съедал больше ложки риса с чечевицей, твоя Наани жаловалась на расходы.
– Мне пора, – сказала Ясмин.
– Ты кое-чего не понимаешь. Ты кое-чего не знаешь.
– Я знаю больше, чем ты думаешь. Я знаю про твои