Несколько месяцев спустя под Хабаровском фиксируется сходная массовая расправа с элементами карнавала. Выше уже говорилось о трагедии отряда полковника В. В. Враштиля (см. главу 14). Казнь более 100 пленных из этого отряда, произведенная 19 апреля 1920 года, была тоже театрализована. Более 10 дней поезд с обреченными курсировал между станциями Красная Речка и Хор. Пасхальной ночью конвой стал выводить по одному человеку и впихивать в соседнюю теплушку, где стоял стол с двумя зажженными свечами, за которым сидела пара в глухих балахонах с прорезями для глаз: один в белом, другой – в черном, а в противоположном конце вагона стояли несколько партизан с деревянными молотками в руках. Фигуры в балахонах (это были партизанские вожаки Д. А. Тарасенко и А. Е. Понамарёв) начинали задавать вопросы и якобы вести протокол, а в это время жертва получала удар молотком по затылку. Затем ее вытаскивали из вагона и выбрасывали с моста в реку[2064].

Из мемуаров следует, что массовые казни нередко совершались публично, под одобрительные крики тысячной крестьянской толпы, требовавшей кровавой мести побежденным белым – мести за их попытки навести порядок жестокими мерами, вплоть до бессудных казней партизан и их сторонников. Древняя карнавальная традиция входила в видоизмененные обряды, которые должны были как сплачивать повстанцев общей кровью (и не только повстанцев, но и зачастую все население, сочувствовавшее расправам над общим противником), так и радовать их мучениями врагов – наглядным свидетельством достойного отмщения.

М. М. Бахтин отмечал: «В эпохи великих переломов и переоценок… вся жизнь в известном смысле принимает карнавальный характер: границы официального мира сужаются, и сам он утрачивает свою строгость и уверенность, границы же площади расширяются, атмосфера ее начинает проникать повсюду»[2065]. Карнавал воплощает идущую еще от Сатурналий идею вселенского обновления, и его участники погружаются в хаос, стихия которого удерживается на грани срыва к разрушению. Сначала карнавал трансформирует мир в первоначальный хаос, в котором есть только неопределенность, а затем уничтоженный мир возрождается в игровом виде. При этом он подчеркнуто комичен, жизнь в нем становится всеобщей игрой, а правила, придуманные людьми, исчезают. И лишь когда карнавал заканчивается, люди-актеры возвращаются в мир своей повседневности.

Однако история показывает, что, вопреки традиции, карнавал может и не остановиться на грани срыва в разрушительное действо, за которой только торжество хаоса. В обществе, теряющем устойчивость, карнавал превращается в один из элементов механизма саморазрушения, разгул которого меняет реальность в сторону нарастания хаоса, подталкивая ее идти вразнос. История социальных конфликтов позволяет наблюдать, как внешняя, игровая «дезорганизация» оборачивается реальной, уничтожающей основы социума. Некоторые исследователи оспаривают известное мнение Бахтина, что разрушающий догматы и освобождающий от запретов смех не воздвигает костров и не содержит идеи насилия. Они указывают на то, что изначальная суть карнавала, в котором была ведь и традиция жертвоприношения, – это кровь и смерть[2066]. Действительно, в традиционном обществе явно присутствует карнавализация смерти. Особенная символика карнавала (переодевания, увенчания, развенчания, кощунственная насмешка над святынями) накладывалась на присутствие в городской жизни такой мрачной стороны, как регулярность публичных наказаний и казней, которые также воспринимались в качестве карнавального действа – когда преступник становился предметом осмеяния для толпы, собравшейся полюбоваться его низвержением и мучениями.