В эпоху массовой партизанщины карнавал сильно изменился, вернувшись к самым архаичным своим чертам и вобрав традицию жестоких крестьянских самосудов, доходивших до социального террора. Многие расправы носили публичный характер и одобрялись значительной частью сибирского населения, особенно если речь шла о мести за действия карателей при подавлении многочисленных кроваво-грабительских крестьянских восстаний. Но и садистской инициативы также было немало, и прежде всего при беспощадных казнях еще недавно самых уважаемых людей деревни – священников и зажиточных хозяев. Революционный мир оказывался миром перевернутым, где последние становились первыми, а лучшие втаптывались в грязь: убита императорская семья, уничтожены многие офицеры, священники, купцы, учителя, вверху же маргиналы всех сортов (люмпены из полуинтеллигенции, люмпены-крестьяне, люмпены-рабочие и, наконец, дезертиры, хулиганы и уголовники).

Партизанский террор шел вслед за небывалыми по жестокости казнями Ивана Грозного, бесшабашным садизмом разинцев и особенно пугачёвцев, которые изощренно убивали тысячи дворян, священников и пленных, смазывали раны жиром замученного офицера и вешали академика-астронома Г. Ловица, чтобы тот оказался ближе к своим звездам[2070]. А факт публичного обезглавливания – это возвращение к традиционной средневековой казни, чрезвычайно наглядной, в которой видны и палаческая похвальба ловкостью рук, и желание видеть жертву со слетающей с плеч головой и фонтаном крови из перерубленной шеи. Аналогичные «представления» нередко устраивали и белые каратели, и участники антибольшевистских восстаний.

Современный мир представлялся повстанцам дьявольским наваждением, которое следует обескровить, уничтожить, испепелить, не щадя ни старых, ни малых. Убийства детей, женщин, священников, применяемые к ним гнуснейшие пытки выглядели как логичное опровержение еще недавно прочных моральных запретов. Страшное шутовство, обязательный черный юмор служили также и способом психологической защиты от невероятных перегрузок войны всех против всех. Так карнавал, ранее комично уничтожавший на короткое время привычный мир грубым смехом, в своем развитии в течение первой половины российского ХX века сначала стал частью кровавой партизанской повседневности, а затем спрятался в закрытом от посторонних глаз мире спецслужб, где чекисты создавали свои исполненные черного юмора ритуалы избиений и казней[2071].

Мрачный карнавал эпохи партизанщины и государственного террора был ритуалом перехода расчеловеченного врага – обреченного на мучения и здесь, и после смерти, – в адскую пропасть, отмеченную на земле безымянной братской могилой, рядом с павшей скотиной, со вбитым в яму осиновым колом. В эпоху Гражданской войны карнавал потерял свои прежние бесшабашно веселые черты, ибо утолявшая жажду мести анархическая партизанщина дала ему импульс, имевший столь разрушительный потенциал, что в итоге карнавал взорвался, обернувшись вместо игрового переворачивания мира пляской смерти.