Смертная казнь традиционно содержала в себе основные элементы театральной постановки. Эшафот заменял сцену, казнимые, подчас десятки, – актеров первого и второго плана, палач и его помощники – режиссера и ассистентов. Толпа в сотни и тысячи человек являлась коллективным зрителем, переживала завязку, кульминацию и развязку, выражала одобрение или недовольство криками, свистом, рукоплесканиями, достигая даже некоего извращенного катарсиса.

Иван Грозный, «с полным знанием дела разыгрывавший ритуал увенчания-развенчания своих жертв», создал «уникальную монашески-скоморошескую обрядность опричников»[2067]. Зверское юродство Грозного, нарочито кощунственные выходки Петра Великого, привычная до середины XVIII столетия фигура придворного шута, а также распространенная среди всех сословий традиция почитания юродивых говорили о живучести карнавальных форм народной жизни. Свой карнавал устраивали и участники крестьянских восстаний: Пушкин в «Истории Пугачёва» описывал, как бунтовщики, захватившие и выжегшие Казань, «…вбегали в церкви и монастыри, обдирали иконостасы… Надев на себя женские платья, поповские стихари, с криком бегали по улицам, грабя и зажигая дома»[2068].

Предметы веселости красных повстанцев убедительно доказывают огрубление нравов. Партизанка из Хабаровска вспоминала: «Вот тоже интересный случай. Иду с лодкой… смотрю, на берегу сидит японец и любуется Амуром, его я заметила далеко, бросаю лодку, ползу, подползаю, почти вплоть, сидит не двигается, заглядываю на него, а он мертвый, глаза стеклянные выпучил. Давай я с ним командовать, спустила я его в Амур, стою, сама с собой разговариваю, да ругаюсь, слышу сзади хохот, а это наша братва, о, говорят, наш орлик партизан, а мы думали, что ты сейчас начнешь палить, ан нет, не трус, значит»[2069].

Гражданская война в России изменила принципы веселья, потребовав настоящей крови: в привычные развлечения хлынула не забытая за столетия звериная жестокость, ведь аффектированное сообщество легко превращается в коллективного насильника. Особенностью карнавала эпохи Гражданской войны стал частый смех над тем, что не должно быть предметом осмеяния, – над мучениями людей и казнями. То, что труп врага пахнет хорошо, стало аксиомой для охлоса, радостно проходившего несложный и освобождающий от традиционных запретов процесс расчеловечивания. Стихийная жажда мести, а также социальной чистки от врагов, «буржуев», изменников и просто «городских» оживила древнюю идею гекатомбы – и вот во имя мести, а также вполне религиозной идеи лучшего будущего, избавленного от врагов и чужаков, уже уничтожаются, публично и глумливо, многочисленные жертвы.