Много позднее видные роговцы в мемуарах и протестующих заявлениях уверяли, что убили в Кузнецке не более 12–15 отъявленных врагов, а основной вклад в погром внесли уголовники, выпущенные из тюрьмы[2182]. Упоминались этими мемуаристами и крестьяне соседних селений, приехавшие на подводах пограбить кузнечан. Эта точка зрения полностью соответствовала приводимым ниже показаниям Рогова, которые он давал в начале 1920 года, утверждая, что не мог как следует контролировать собственное войско (однако Новосёлов тогда же признал свое личное участие в убийствах десятков горожан).

При этом Рогов, естественно, умалчивал о том, что любой его призыв к соратникам неизменно содержал требование беспощадного террора по отношению ко всем «гадам» и «буржуям». И это требование не повисало в воздухе. Среди роговцев не редкостью были не только особо опасные уголовники, но и патологические садисты. Партизан-мордвин Нормайкин из села Пещерка «…потрясая револьвером, часто говорил: „Если мне человека каждый день не убить – я не могу терпеть“»[2183]. Описывая посещение штаба Рогова, А. Н. Геласимова вспоминала: «Высокий белобрысый парень с большими дикими глазами подскочил ко мне и, выдернув из ножен окровавленную шашку, закричал: „А ты вот так можешь, чтобы шашка не просыхала от человеческой крови? Можешь?“»[2184] Остальные повстанцы просто очень хотели «почистить» города от сторонников белых, особенно интересуясь их имуществом. Один из отрядников М. З. Белокобыльского откровенно вспоминал: «Прихода Красной армии жаждали. Но партизанам самим очень хотелось, так сказать, наложить лапу на город, т. е. произвести маленькую чистку беляков…»[2185]

Журналист Андрей Кручина в очерке для советской прессы писал: «Рогов – сибирский Пугачёв. Со своими „молодцами“ он чинил суд – расправу над всеми, у кого нет на руках мозолей… Не вешал, не расстреливал, а просто отрубал голову всякому, кто, по его мнению, „враг народа“. В Кузнецке Роговым отрублено семьсот голов. <…> Печать роговщины до сих пор лежит на Кузнецке. Почти четвертая часть домов в городе зияет черными впадинами вместо окон… Город – пустыня…»[2186] Красноречивый рассказ кузнецкого краеведа Д. Т. Ярославцева о погроме и покорности жертв опубликовал в 1926 году писатель М. А. Кравков: «Иду я мимо двора какого-то склада. Ворота настежь, на снегу лужа крови и трупы. И в очереди, в хвост, стоят на дворе семь или восемь человек – все голые и ждут! По одному подходят к трем-четырем роговцам. Подошедшего хватают, порют нагайками, а потом зарубают. И тихо, знаете, все это происходило, и человек начинал кричать только тогда, когда его уже били или принимались рубить…»[2187]