Гинзбург свидетельствует о здоровом, но не очень веселом цинизме «забавного» Шкловского 1930-х годов: «Шкловский написал мне: „Жить можно, главное не уставать физически“. Это сухое и грустное мировоззрение, но честное»[695]. Она подтверждает: он действительно честен в том смысле, что «врет мало». Гинзбург не очень уверена в его морали и все же отдает справедливость его способности быть изобретательным и честным перед собой, насколько это возможно:

Есть люди, которые всю жизнь заканчивают дело, начатое в юности – это люди стареющие; и есть люди растущие, они открывают новые поля жизни. ‹…› Он сердится, когда чужие люди приходят отнимать у него время. Это не одряхление, потому что одряхление может только исказить исконные элементы человеческой организации и не может внести новых, а это новая кожа[696].

Есть люди, которые всю жизнь заканчивают дело, начатое в юности – это люди стареющие; и есть люди растущие, они открывают новые поля жизни. ‹…› Он сердится, когда чужие люди приходят отнимать у него время. Это не одряхление, потому что одряхление может только исказить исконные элементы человеческой организации и не может внести новых, а это новая кожа[696].

В старости это мнение о себе и своем времени он как бы подтвердил, как будто даже согласившись с красноречивыми умолчаниями в метафорах о змее и шкуре: «Змеи вырастают из своей шкуры, потому что шкуры не умеют расти»[697].

Изменение – да, но если можно, без вранья; приспособление – конечно, но под знаком «выдумывания»; есть ли разница между сменой шкуры и наращиванием новой кожи? Признавать ошибки легко, но только «научные» и только при условии не каяться, а ставить «ошибкам» памятники или памятки, как пометки на карте, так, чтобы к «ошибкам» можно было впоследствии вернуться (что Шкловский и делает в «Энергии заблуждения», возвращаясь в покаянной статье 1937 года «Памятник научной ошибке» для пересмотра вынесенного себе самому отчасти вынужденного, отчасти признанного справедливым приговора). Предавать (в чем обвинил Тынянов) – «…действительно, Юрия предаю. Борю? – тоже предаю… Гинзбург, – он поморщился, – предаю немножко… я ее очень люблю и предаю совсем немножко»[698]. Все эти выдумывания без вранья (или с малыми дозами вранья) откликаются в поздней книге обещанием писать свои воспоминания прямо и ненарядно, «писать без лип» – то есть без «липы», без фальшивых удостоверений личности, стало быть, а если и выдумывать, то не использовать выдумку в качестве поддельного документа[699]. К проблемам предательства, измены, морального заблуждения, греха он возвращался вновь и вновь, читая и перечитывая «Анну Каренину» – историю о роковой энергии рокового заблуждения и о ее, этой энергии, разрушительности для человека и созидательности для жизни. В том же контексте коллаборационистской статьи «О прошлом и настоящем» он удивляется привлекательности истории Анны для «сегодняшнего дня», для людей эпохи «Москвошвея» и «Краткого курса»: