– Сколько лет! Сколько лет! Заходи! Заходи, я хабиби! – перешел на иврит Мустафа.

Все это время я жалась к противоположной стене аркады.

– Накормишь нас? – спросил Тенгиз и подозвал меня жестом.

Я неуверенно отклеилась от стены.

– Аал ан усаалан! – вскричал Мустафа с возобновившимся воодушевлением и всплеснул руками. – Как она выросла! Сколько ей уже?

– Шестнадцать, – сказал Тенгиз.

– Мабрук! Уже невеста. – Мустафа широко улыбнулся. – Женихов много?

– Нет отбоя.

– Но почему такая худая?

– Мясо не ест.

– Как не ест? У тебя – мясо не ест?

Тенгиз развел руками.

– Почему стоите? Заходите, заходите.

Тенгиз зашел внутрь, я зашла за ним.

Тенгиз сел на циновку, я села рядом.

Один из картежников молча и не отрываясь от карт протянул Тенгизу шнур от кальяна. Тенгиз сказал: “Шукран, хабиби”, – и прямо так, даже не протерев мундштук, глубоко затянулся. Вода в стеклянном зеленом сосуде забурлила, забулькала. Тяжелый аромат гниющих яблок ударил в нос. Дым поплыл к неоштукатуренному потолку.

Мустафа суетился у плиты. Потом принес железный поднос с дымящимся чайником и маленькими стаканчиками и разлил по стаканам густой черный кофе с кардамоном. Такого запаха и такого вкуса я никогда прежде не ведала – это было больше чем вкус и запах, это было искусством.

Тенгиз отхлебнул обжигающий напиток, сказал:

– Я Алла!

А Мустафа снова расплылся в улыбке и сказал: