– Альхамдулилла.

Тенгиз прикрыл глаза и растянулся на циновке, закинув руки за голову.

Рядом со стаканами стояла тарелочка с печеньем. И у него тоже был неизведанный вкус, какой-то инопланетный. Я сама не заметила, как сгрызла все содержимое тарелки.

Потом двое помоложе вынесли за порог жаровню, разожгли угли и закинули на решетку куски красного мяса. Мустафа молодых отогнал. Кружился и подпрыгивал, размахивая пластиковым совком над углями и переворачивая мясо щипцами. Запахло жареной лошадью.

Мустафа принес очередной поднос, раза в три больше кофейного, на котором, кроме горы мяса, был еще холм поджаренных пит, лук, мелко нарезанный салат из огурцов, помидоров и незнакомой зелени, жареные баклажаны, зеленые маслины с чесноком, тарелка с хумусом, утопавшим в оливковом масле, и неопознанные бобы.

Тенгиз снова сел и сказал по-русски:

– Ешь.

Я обмакнула питу в божественный хумус и набросилась на не менее божественный салат.

– Мясо ешь, – сказал Тенгиз, уминая стейк за обе щеки, и всучил мне смуглое ребро какого-то животного. – Это баранина. Ешь.

Я посмотрела на него со смесью удивления и отказа, но, похоже, Тенгизу мое вольнодумство надоело.

– В мясе заключен гормон счастья, – заявил он с умным видом.

– Но я…

– Ешь! – рявкнул Тенгиз.

У его терпения тоже был предел. Мне не хотелось его огорчать.

Я взяла баранье ребро кончиками ногтей, оттопырив все остальные пальцы, содрогаясь, кривясь и чуть не плача, поднесла ко рту… А дальше я не помню ничего, кроме груды обглоданных костей, валявшихся рядом со мной на подносе.

Уплетая ребра, Тенгиз периодически кидал на меня косые взгляды, и на кости тоже.

– Сахтейн! – радовался Мустафа. – Еще?

– Еще. – Тенгиз вытер руки о джинсы, выпил стакан оранжада и потянулся к кальяну.

Снова затрещали угли. Следующая порция ребер тоже прошла как в тумане. Руки и лицо у меня были перемазаны жиром, копотью, хумусом и оливковым маслом. Я не могу сказать, что я была счастлива, – учитывая предлагаемые обстоятельства, это было недопустимо, – но я чем-то наполнилась. Я не могу сказать, чем именно, хотя логично было бы предположить, что я была полна со знанием дела приготовленной бараниной, то есть белком.

Тенгиз сменил продувшего шахматиста и сосредоточился на доске. Я продолжала есть. Можно было подумать, что я не ела сто лет или что желудок у меня бездонный. Мустафа налил мне еще кофе и принес какое-то непонятно что, обсыпанное оранжевой стружкой.