– Это кнафе, – бросил Тенгиз через плечо. – Десерт из козьего сыра.

Ничего вкуснее этого “кнафе” я никогда в жизни не ела. Даже бабушкин торт с ежами ни в какое сравнение с ним не шел, даже Фридочкин фирменный пирог.

Мужчины ели, пили, курили, резались в карты и в шахматы и не задавали вопросов. Как будто было в порядке вещей евреям шляться ночью по Мусульманскому кварталу, как будто было в порядке вещей приводить девчонку в такой притон, как будто в порядке вещей, что эта девчонка выглядит жертвой погрома.

Когда Тенгиз доиграл партию с чемпионом этого постоялого двора, сказал: “Уалла” – то есть “однако” – после того, как ему поставили шах и мат, и он снова разлегся на полу, Мустафа уселся на подушку рядом с ним, вытер руки о тряпку, выпил кофе, подобрал свои четки и спросил:

– Послушай, хабиби, ты почему столько лет у меня не появлялся? Я тебя обидел?

– Что ты, мотек, – ответил Тенгиз. – Просто я был в отъезде.

– Куда ты уезжал?

– Очень далеко. Очень далеко.

– А теперь ты вернулся насовсем? – спросил Мустафа.

– Иншалла, – ответил Тенгиз.

– Бе-езрат а-шем, аюни, бе-езрат а-шем, с божьей помощью, – покачал головой Мустафа.

Опять замолчали. Хлопали карты. Булькала вода в кальяне. Мустафа перебирал четки, Тенгиз смотрел в потолок.

– Прости, но я забыл, как ее зовут, – кивнул Мустафа на меня. – Что-то на “з”… Зара? Зина?

– Зоя, – сказал Тенгиз, все так же глядя в потолок.

– Ах да, точно, Зоя. Она всегда любила мой чай. Ох, я вспомнил, как она любила играть со стекляшками. Хочешь мой чай?

Я терпеть не могла чай, но чем черт не шутит. Со мной он так шутил, как будто я была главным анекдотом в его жизни.

– Хочу.

Мустафа опять подошел к плите и зазвенел посудой. Вернулся с очередным подносом, медным кувшином и еще с посудиной, полной синих стеклянных бусинок.

Разлил чай по стаканам. На бусинках были белые вкрапления.

– От дурного глаза, – улыбнулся Мустафа. – Машалла, ма-шалла. Хамса на тебя, я хабибти, моя красавица.