– Просто так гуляем, – ответил Тенгиз.

– Здесь опасно. Выход там. – Пограничник указал автоматом налево. – Пройдите через Христианский квартал, через Муристан, и выйдете потом из Яффских ворот.

– Спасибо, – сказал Тенгиз, будто и в самом деле заблудился.

– Доброй ночи, – ответил пограничник.

– Доброй ночи, хабиби.

Мы куда-то пошли. Была небольшая площадь, и на ней очередной небьющий фонтан – в Израиле экономили воду. Потом перед нами вырос храм Гроба Господня. К стене храма была прислонена никуда не ведущая деревянная лестница. Из этого большого несимметричного строения не получалось целостной картины, поэтому его невозможно описать.

Тенгиз сел на землю и закурил.

– Ты много куришь. – Я тоже села на камни.

– Ты много говоришь, – сказал Тенгиз и уставился на полумесяц.

Я уставилась на безлюдную площадь и на запертый храм. Я подумала вот о чем. Люди тысячи лет бьются за святые места, убивают друг друга и ложатся в землю. Но все это имеет смысл только днем, потому что днем по этим местам ходят и молятся в них. Ночью же никто святые места не посещает, и они стоят себе, заброшенные, забытые и никому не нужные, – бери не хочу. Так зачем все эти войны, если половину вселенской жизни святые места пустуют и никто ими не пользуется? Может, если бы эти места назывались, соответственно, не “святыми”, а “полусвятыми”, войн было бы наполовину меньше?

– Ты все помнишь? – спросил Тенгиз.

– В каком смысле?

– Сюжет твоего бреда.

– Какого бреда? – не поняла я.

– Ты так обозвала свою книгу.

– Не было в ней никакого сюжета. Сплошная бессвязность.

– «…Все быть должно некстати, не так, как у людей”. Напиши заново.

– Ты что! Это невозможно. Зачем?

– Потому что дела надо доводить до конца.

– Кто сказал? Почему надо?