Как и в день встречи в Темпельхофер-Фельд, и вечером, когда мы сидели под дождем в открытом кинотеатре, третье свидание с Милошем было как сон наяву. Самые типичные вещи казались посвящением в новый ритуал. Мы прогулялись совсем чуть-чуть, прошли мимо Бергхайна в небольшой парк, сели и говорили, оперев локти на колени, склонив головы на плечи, не думая, чья конечность кому принадлежит, создавая общую собственность из наших тел. Я, как и всегда, говорила больше него, мы пили радлеры. Мои воспоминания о нем ничего не приукрашивают – нам было очень хорошо. Мы были очень милыми и близкими, отлипнуть друг от друга не могли. Думаю, именно в тот вечер появился один из наших обычаев. Прогулка, соленые семечки, радлеры и нарративная игра, которую мы прозвали die allerbesten Menschen Spiel («лучшая игра в персонажей»). При каждой встрече мы рассказывали друг другу о самом интересном персонаже, которого встретили с последнего свидания. В первый раз у него был очень хороший вариант. Как-то они с его другом Молочником[37] шли по улице и почувствовали запах жареного фундука. Они попытались найти источник запаха, но тут через балкон второго этажа перегнулась старушка и позвала их на Nussecken, «нуссекен», треугольное печенье с орехами и в шоколаде. Немцы просто без ума от этой сладости. Он попросил еще одну штучку с собой и теперь вытащил ее из рюкзака.

– Для тебя взял, попробуй.

Я отломила уголок и попробовала.

– Ммммм… как вкусно, напоминает шоколадный крамбл. – Я откусила еще раз и выкинула остальное, пока он не смотрел.

Конечно, мне было стыдно, учитывая, сколько сил и заботы он вложил, чтобы угостить меня этим. В этом и состояла вся абсурдность моей зависимости. Из-за нее я морила себя голодом любви и привязанности, которых так жаждала. И я знала, что творю, но не могла остановиться.

Домой мы возвращались затемно. Грэйси не было, и квартира была полностью в нашем распоряжении. Милош поставил кипятиться воду для ньокки, а я начала готовить заправку для салата, но сначала мы помыли руки, стоя бок о бок у кухонной раковины. Мало слов можно подобрать, чтобы сказать, насколько Милош соблюдал гигиену. Он чистил зубы не меньше пяти минут, ногти у него на руках и ногах были идеально подстрижены, он всегда мыл листовой салат и фрукты, прежде чем съесть. Он не был невротиком или ханжой, просто у него были определенные привычки и внимание к себе. Для меня его внимание к деталям было чем-то новым, потому что я ленилась даже этикетки от яблок отклеить и ела прямо так, не то что промывать фрукты от пестицидов, и жвачку я обычно глотала, не желая искать ближайшую мусорку. Я мою руки, только если кто-то может увидеть.

После ужина мы пошли в его комнату. Они с Молочником сделали кровать, стол и диджейскую стойку – все из темного дерева в стиле лофт. Комната напоминала тайное местечко из «Пропащих ребят», секретную пещеру в дереве. Он поставил кассету (Blood группы Rhye), зажег свечи и резную лампу, которая отбрасывала по комнате свет в виде волнистых листьев и тень в виде папоротников. Во время секса я была так близко к пику наслаждения, что почти видела его тень. Эта тень и была самим наслаждением. А после он дал мне свою футболку, и мы сели на пол колено к колену. Он заправил мне волосы за уши, я сделала то же в ответ. Мы посидели так недолго, смотря друг на друга с какой-то сакральной улыбкой.

Следующим утром он осторожно разбудил меня. Милош проснулся рано, потому что они с Молочником собирались в отпуск в Румынию. Рейс в Бухарест был в 6:30, из дома надо было выйти в 4:00. Он уверял, что я могу спать дальше, но я знала, что не смогу противостоять желанию перетрогать все его вещи и напасть на их с Грэйси банку с мюсли. Я решила, что лучше выйти вместе с ним. Мы шли к станции молчаливые и растрепанные, на месте Милош купил belegtes Brot, «белегтес брот», что буквально значит «занятый хлеб», но переводится как «сэндвич». Я выпила черный кофе.

– Тебе не хочется есть по утрам? – спросил он.

– Нет, – соврала я.

– Но ты очень мало ешь. И постоянно бегаешь! Тебе нужно больше энергии. Точно не хочешь кусочек?

Честно говоря, Милош, я могу съесть его целиком, в придачу к занятым хлебам во всем Берлине, а потом пожрать целиком твое тело, как богомол добычу, хотела сказать я, но вместо этого просто обняла его.

– Мы лучше всех, Милош. Возвращайся скорее.

Он крепко меня обнял и посмотрел в глаза.

– Ты самая странная и милая девушка, которую я когда-либо встречал. Я буду скучать. Пожалуйста, позаботься о себе.

Я не ответила, но сердце ухнуло, когда он исчез в глубине станции.

15 Забота о себе

15

Забота о себе

Я попыталась внять запросу Милоша. В его отсутствие со мной произошли все дорогие и памятные знакомства. Как только я начала искать общения, приятные встречи стали возникать из ниоткуда. На следующий день после отъезда Милоша я гуляла по Паркхаусштрассе и заметила свисающее с балкона желтое ведро с надписью «Etwas Hübsches macht uns glücklich» («От красивых вещей мы становимся счастливыми»), сделанной явно детской ручкой. Я подняла взгляд и увидела двух кудрявых, выглядывающих из-за решетки балкона девочек. Они подтянули веревку, чтобы привлечь мое внимание и раскачать ведро. Я поискала в карманах, но не нашла ничего красивого, только банкноту в пять евро и саше с подсластителем, которые я стащила из «Ростерии Кармы».

– Погодите! Я скоро вернусь! – прокричала я им и убежала в квартиру Касс. Я сорвала цветки с ее орхидеи и вернулась, чтобы положить их в ведерко вместе с мармеладными мишками из шпэти. Подняв его, девочки завизжали от радости.

– Danke, Fräulein! Tschüuuuuss!

Лейла оставила коробочку несъедобного печенья на моем придверном коврике в качестве приветственного подарка. В тот же день бариста из «Ростерии Кармы» угостил меня бесплатным кофе. На следующий день бывший моряк из Далласа присоединился к нашему с Олли и Эваном кружку бегунов в Груневальде. В конце он расплакался, потому что первый раз надел протезы на ноги и даже подумать не мог, что будет снова бегать. В такие дни мне казалось, что город меняется, превращаясь из антиутопичной вселенной в радужную сказку братьев Гримм, где на каждом углу вам подворачиваются радость и доброта.

Милошу я об этих случаях не писала – сохранила их до его возвращения. Я думала, он вообще забудет обо мне на все время отпуска, но он писал каждый день, делился видео румынских гор и фотографиями, как они с Молочником едят мясо в деревенских гостиницах. Я каждый день завтракала мультивитаминами, которые он мне вручил до отъезда. Они трещали и шипели у меня на языке – их надо было растворять в воде, но я рассасывала.

Признаюсь, я мало о себе заботилась, разве что зубрежка неправильных немецких глаголов, бег на длинные дистанции в жару и поедание большого количества сырых овощей считаются за заботу. Когда в середине июля вернулся Милош, моя кожа была оранжевой от солнца и моркови. Мы быстро вернулись к нашему идиллическому быту. Он часто играл допоздна в клубах, куда у меня не было никакого желания ходить, но я дала ему запасной ключ от квартиры Касс, он приходил уже ночью, когда я спала, и забирался ко мне в постель. Мы стали узнавать друг друга, и оказалось, что он боится хорроров, а еще у него есть игрушечный слоник по имени Бутц. Я ненавидела любые признаки детскости, когда они вылезали во мне, но в нем мне эта инфантильность нравилась. Она была чертой его берлинского шарма. Он пользовался диджейской популярностью и часто тусил на вечеринках с наркотиками, но совсем не был неадекватным и мутным, как Кэт. Он мог одновременно делать что-то совсем неправильное – тусить, курить, принимать МДМА – и что-то очень правильное – вовремя оплачивать счета и мыть овощи с фруктами. Когда мы виделись, он подавал мне хороший пример. Мы делали много характерных для туристов вещей, которых я до этого избегала, – сходили к мемориалу жертвам Холокоста, кластеру высоких бетонных блоков, похожих на кривые, сломанные зубы. Дошли до Чекпойнта «Чарли» и олимпийского стадиона нацистской эпохи. Я сказала, что в ноябре начинаю обучение на факультете философии в магистратуре Потсдамского университета, где он учился. Он отвел меня в Центральную потсдамскую библиотеку. Это было огромное, идеально симметричное здание с интерьерами из темного дерева и приглушенным светом. Милош много времени объяснял мне, как взять книги и где лучшие укромные столики, чтобы заниматься. Он покупал мне всякое: вегетарианские сосиски с карри, которые выглядели и на вкус были как конечный продукт аутопсии; берет малинового цвета, потому что слышал, как я напеваю песню «Prince».

А в другие дни, когда у нас не было свиданий, я была так несчастлива, что хотела уснуть и проспать до тех пор, пока мы не встретимся снова. Но спать я почти не могла, а когда проваливалась в сон, меня тут же будили приглушенные крики за стенкой. Когда Милош ночевал у меня, я их не слышала, но, проснувшись от них в третий раз подряд, написала Касс. Это была жалоба, замаскированная под тревогу за ее соседа. Она ответила, что ничего подобного не слышала. Я спросила Лейлу, но та тоже ничего не слышала, но призналась, что спит довольно крепко. Однажды ночью я попыталась записать их на диктофон в качестве доказательства перед Касс, но качество звука было слишком плохим, и все, что записалось, – это шум моего собственного дыхания.