Такими были плохие дни. Оглядываясь назад, не могу даже сказать, что было хуже – бессонница или жара. Температура в июле и августе колебалась между тридцатью двумя и тридцатью восемью градусами по Цельсию, дождя не было целый месяц. В Темпельхофер-Фельд не было теневых мест, и я настолько обезвоживалась во время пробежек, что в глазах скапливались хлопья соли. На бедрах появилась сыпь от жары. Я смотрела прогноз погоды по сто раз на дню, озабоченная любыми колебаниями температуры, как фермер, наблюдающий гибель своего урожая в засуху. От жары мне было так плохо, что, если температура обещала быть выше тридцати пяти градусов, я отменяла планы с Милошем. Сидела на кровати и грызла лед, сгорбившись над компьютером и пытаясь отвлечься от своего тяжелого настроения, пока оно не проходило.

16 Упущенные возможности

16

Упущенные возможности

Все стало еще хуже в конце августа, когда Милош снова уехал, в этот раз к родителям во Фрайбург, откуда сразу же отправился на музыкальный фестиваль в Гамбурге. Ночь перед отъездом он провел у меня. Я расставила по квартире свечи, налила ему вина и наполнила ванну. Пока он принимал ее, я приготовила жемчужный рис по рецепту бабушки, с кардамоном, барбарисом, фисташками и миндалем. Все продукты я купила в шпэти. Это был единственный раз за всю жизнь в Берлине, когда я приготовила нормальное блюдо. Вроде моей лебединой песни. Мы сидели на кровати Касс, скрестив ноги. После ванны Милош весь зарумянился и раскраснелся.

– Дафна, этот рис… лучший рис, который я пробовал!

– Да, неплохо вышло, – согласилась я, гоняя свою порцию по тарелке, – но у бабушки получалось лучше.

– Она еще жива?

– Нет, умерла в прошлом году. Хочешь доесть мою порцию?

– Согласен на половину, если доешь остальное. Тебе надо больше готовить, Дафна. Я хочу попробовать это еще раз.

Мы пошли в постель. Наши ночи вместе всегда были компромиссом между желанием отдохнуть и жаждой близости. Я просыпалась с затекшей рукой или с болью в шее; гарантия хорошего сна в идеальных, но неудобных объятиях. Той ночью я просыпалась время от времени и смотрела на то, как он спит. Он, кажется, чувствовал мой взгляд, открывал глаза и сонно мне улыбался. Утром он ушел рано.

Через пару дней после ухода Милоша мои занятия по немецкому языку подошли к концу. Согласно Общеевропейским компетенциям владения иностранным языком, я достигла уровня, на котором могу «понимать широкий спектр сложных текстов и с легкостью распознавать подтекст». Я могла «спонтанно выражать мысли, свободно общаться и выражать свои потребности». Я никогда не умела «выражать потребности» ни на одном языке, но ощущала, что мой немецкий становится более нативным. Я каким-то образом выучила достаточно лексики, чтобы боги немецкой грамматики открыли мне путь к сердцу тевтонских языков. Немецкий рос во мне сам по себе, и слова, которые я не пыталась выучить, сами собой выходили из моего рта. Это было безумно приятно.

Большинство моих одноклассников – венесуэльцы, Катя и Габриэль – остались на курс уровня С1, где они, видимо, должны были научиться писать великие немецкие романы и читать в оригинале «Волшебную гору». А мне наскучила ежедневная учебная рутина, к тому же я потеряла надежду, что моя «дружба» с одноклассниками перерастет во что-то серьезное.

Я попыталась пригласить венесуэльцев на прогулку. Шла однажды вдоль канала Ландвер и увидела их в окне за обедом. Я остановилась и помахала им. Они обменялись многозначительными взглядами, Луис встал и открыл мне окно. Спросил, что случилось, а когда я попыталась объяснить, что просто проходила мимо и хотела поздороваться, он разозлился. Они не пригласили меня к себе, и мне стало неловко, я почувствовала отчаянную нужду в общении, как Рихард Граузам. Катя говорила лишь о Чоризо, к тому же нам было неловко после того, как Кэт накричала на нее за то, что та назвала меня проклятой. Габриэль был слишком влюблен в Нину, чтобы проводить время со мной. Я писала ему время от времени, спрашивала, не хочет ли он в кино или покататься на велосипедах, но он редко отвечал. Кэт бросила занятия, и я не видела ее с той самой ночи нашего провального возмездия. Я звонила ей однажды, но она не взяла трубку и послала в ответ торопливое сообщение: «Не могу говорить. Я не одна. Позвоню позже». Уже прошло больше недели, а она так и не позвонила.

Еще я стала реже бегать с Олли и Эваном, хотя они постоянно пытались выманить меня из дома на красивое озеро, одно из многих, которые окружают город. Однажды днем я наконец согласилась пробежать с ними пару кругов по парку Хазенхайде, но, добравшись туда, увидела, что они сидят на покрывале для пикника с пакетами еды из «Алди».

– Ура, наконец-то встретились, Дафна! Мы решили устроить тебе сюрприз-пикник. Нам не помешает отдых от пробежек, как думаешь?

– О, как это мило, ребята! Спасибо, сколько я вам за все это должна?

– Нисколько, нисколько. Попробуй-ка чипсы с солью и уксусом!

Я вынесла этот пикник и через пару часов смоталась домой. Я срезала путь через Темпельхофер-Фельд и устроила короткую пробежку с болезненным, свинцово-тяжелым ощущением в животе. После того дня они больше не общались со мной, хотя однажды я видела, как они бегают, болтая, как мы когда-то все вместе. Я все думала, почему они решили исключить меня. Возможно, я бегала слишком быстро.

Я была действительно одинока и жила в том же духе, что и в начале своей жизни в Берлине, будучи совершенно не способной делать что-то совсем неправильное – принимать наркотики, тусить, мстить обидчикам – и что-то очень правильное – хорошо питаться, не лгать, найти работу. И положение ухудшалось: я больше не надеялась, что переезд в новый город сможет преобразить меня, и не испытывала удовольствие от полуночного жора. И все еще слишком боялась ЛСД Касс, чтобы открывать ее шкафчики.

Я так отчаялась, что решила найти работу. Распечатала двадцать экземпляров ужасно тщеславного резюме и прошлась по местным кофейням. Больший фокус был на дорогущих хипстерских кофейнях, где никто из персонала не знал немецкого, так что мои языковые навыки были даже преимуществом. Я начала с итальянского кафе у Везерштрассе и прошлась по улицам между Зонненаллее и Темпельхофер-Фельд. В «#Хештег» сказали, что им не нужны сотрудники. «Ростерия Кармы» закрылась на ремонт. В «Бонанзе» искали человека с опытом работы не меньше пяти лет. Женщина в «ЭСПЕРА» обещала позвонить в случае, если появятся вакансии. Бариста из «ЗоКаф» сказал, что начальство никогда не платит вовремя, да и платит только наличкой. Мужчина за стойкой в «Двух лунах» выглядел таким снобом, что страшно было с ним заговорить. Он был из Австралии (три хипстерских балла), у него был септум (два балла) и белые этичные ботинки марки «Вежа» (четыре балла). Я не думала, что у меня получится возродить в себе снобскую сущность бариста из времен, когда я работала в «Рыцарях в смокингах». Австралиец выглядел как человек, кто на просьбу добавить сахар отреагирует с высокомерной усмешкой. Но блин. Это единственная работа, на которую я сгожусь в Берлине.

Когда я подходила к стойке, он заканчивал готовить капучино. Он вертел питчеры на пальцах, как пистолеты опытный стрелок, и вставлял форсунку в молоко, хлопая по ней, как наездник по лошади. Он был бариста-версией Супер-Майка. Такое мастерство владения большой блестящей стальной кофемашиной выглядит сексуально, но на деле бесит. Он сказал, что они как раз ищут сотрудника, и спросил, могу ли я приступить как можно скорее. Я только написала на листке свой номер, как меня похлопали по плечу.

– Дафна?

Я застыла, ожидая увидеть Рихарда Граузама – но он такой жадный, что ни за что не купил бы здесь кофе, – или Себастьяна, которому место вроде «Двух лун» очень подходит. Оказалось, это не Себастьян, а его сосед из университета, американец по имени Колтон, с которым я флиртовала, чтобы выбесить Себастьяна. Он был хорош собой и выглядел очень по-американски: крупные белые зубы размером с надгробные камни, веснушки, зеленые глаза, миниатюрный нос, как у ящерки. Он был из первой категории (поклонники «Маленького принца»), маскирующийся под категорию шесть (вояки), но его выдавал прикид. На нем были рубашка в клетку, куртка фирмы «Патагония» и такие же этичные ботинки от «Вежа», как у бариста, – единственный признак берлинской моды в его гламурном американском обмундировании.

– Колтон! – воскликнула я. – Что ты здесь делаешь?

– К Себастьяну приехал! Вот это да, я же не видел вас с самого выпуска, а теперь встретил сразу обоих за день! Он не говорил, что ты переехала в Берлин!

– Что? – Я изобразила удивление. – Себастьян тоже в Берлине?! Вот это да! Я понятия не имела.

– Что, правда? Да, он за углом живет.

– Вау, какое совпадение.

– Так ты приехала к кому-то в гости или по работе?

Я взглянула на стойку бариста, где до сих пор в открытую лежало мое резюме. Противилась порыву схватить его и разорвать на куски.

– А, да! Я работаю на юриста в сфере прав человека из СУ[38]. (А это, блин, еще откуда взялось?)

– Потрясающе!

К тому моменту за нами уже собралась очередь. Я дала Колтону заказать макиато навынос и постояла с ним у двери, пока напиток готовили.