– А ты, Колтон? Чем занимаешься сейчас?

– Ну, я все еще работаю в Оксфордском иммиграционном фонде. Помнишь, я основал его в последний год учебы, чтобы помогать юридически мигрантам, которых удерживают под арестом?

– Да, да, помню, – соврала я. – Так ты здесь просто навестить Себастьяна?

– Да! Эй, приходи к нам сегодня. Он устраивает вечеринку дома! Уверен, он тебе обрадуется.

– Слушай, Колтон, мы не очень хорошо расстались. Думаю, мне не стоит приходить.

– Хорошо, тогда, может, обменяемся номерами телефонов? Встретимся как-нибудь.

– Не могу, у меня есть парень, – ответила я, намеренно искажая его дружелюбное предложение. – Он немец, – подумав, добавила я.

Я оставила Колтона у «Двух лун» в ожидании его макиато. Интересно, расскажет ли он Себастьяну о моей потрясающей работе и немецком парне и слышал ли он, как я говорю бариста да, потому что я свободна все время и нет, у меня нет других дел? Кошмарные мысли о том, что однажды Себастьян или кто-то из моих университетских знакомых увидит меня в роли официантки, так пугали меня, что я не ответила на звонок из «Двух лун» позже днем и не попыталась найти другую работу в Берлине.

* * *

Двенадцатого сентября мне пришел имейл от Э.Г. о том, что она вернулась в квартиру на Губерштрассе. Она не поблагодарила меня ни за тщательную уборку, ни за оплаченные три месяца аренды, в течение которых я там даже не жила. Она написала, что возвращает мне залог за вычетом сотни евро за разбитые тарелки и чашки и белье из Икеа, которое я окрасила в бледно-розовый. Я подумывала отправить ей гневный ответ: «Спасибо большое, что дала мне пожить в своем уютном гнездышке, где меня дважды чуть не убили. Считай эти сто евро благодарностью за предоставление такого прекрасного жилья». Но не отправила. Я выпустила свою пассивно-агрессивную энергию, согласившись прогуляться с Каллумом, на чьи сообщения уже давно не отвечала.

Он ждал меня у входа в метро, печатая что-то в телефоне. Под мышкой у него был букет того, что выглядело как розы. Цветы были ужасными, вода капала из бутонов так, будто их недавно вынули из морозильника и они начали оттаивать. Что? Он купил цветы для меня? Так это свидание! Никаких сомнений… Так, он меня увидел, уже ничего не поделать, надо выживать, надо сказать привет и пропасть навсегда и никогда больше с ним не говорить. Сердце у меня ухнуло, а его лицо осветилось, когда я заключила его в объятия Иуды.

– Прости, – сказал он, уронив мокрый букет. – Мой парень подарил мне их сегодня, и я не знаю, что с ними делать.

Ну конечно же, у Каллума был парень. Я была так зациклена на себе, что мне даже в голову не приходило, что я для него была не объектом желания, что он, может, совершенно искренне хотел стать моим другом. И та бессонная ночь, которую мы провели вместе, была совершенным недопониманием. Если только Каллум не наврал насчет парня, чтобы сохранить лицо. Может быть, он действительно купил мне цветы, но струсил в последний момент. Возможно, он понял, что не интересен мне, и так устыдился, что прикинулся геем. Я бы могла так себя повести на его месте.

В итоге мы засунули их в двери жилого здания, у которого находилось огромное количество штольперштайне, тех медных табличек. Мы прошлись по турецкому базару вдоль канала Ландвер в Майбахуфере. Каллум купил тахини, лепешки и треугольный бурек. Он настоял, чтобы я откусила, и это было, вероятно, самое вкусное, что я когда-либо пробовала: очень легкое слоеное тесто фило с начинкой из феты и шпината. Мы сели на лавочку с видом на канал. Он предложил мне еще бурек, а когда я отказалась, сказал, что волнуется за меня.

– Что значит «волнуешься»? Каллум, я в порядке. Правда в порядке.

– Прости, Дафна, но ты кажешься, не знаю, маниакальной. Я знаю, что ты много бегаешь, но выглядишь ты печальной и больной.

– Ох, Каллум, как это мило. Спасибо тебе за беспокойство, но я в порядке, правда. На самом деле все даже прекрасно. Живу на полную катушку. Это Берлин, детка!

Каллум промолчал. Казалось, он сам устал от собственной эмпатии, словно выражение беспокойства – это жест неимоверной храбрости беспрецедентного альтруизма.

Я посмотрела в телефон, пока он жевал бурек. Пришло сообщение от Кэт: «Дафна, я уехала из Берлина».

Я сказала Каллуму: «Прости, форс-мажор!» – одними губами и оставила его там в недоумении, сжимающим у груди пакеты с едой, которые купил нам на двоих. С тех пор мы не виделись. Достаточно отойдя от рынка, я позвонила Кэт. Она точно не говорила, что случилось, упомянула только тройничок, что все приняло жестокий оборот и куда-то пропали деньги. После яростной ссоры с Ларсом ей стало страшно, и ее родители приехали из Стокгольма, чтобы забрать ее той же ночью. Вот что значат финансовые привилегии для двадцатилетних. Если у вас есть родители, готовые помочь, когда все летит к чертям, хуже уже не будет. Я страдала раньше, страдала и теперь, живя в Берлине, но это было по-своему захватывающе – танцевать на грани, не страшась последствий. Я всегда была в звонке от помощи. Насколько же мощнее был бы мой страх, не будь у меня этой подушки безопасности. Кэт очень тщательно скрывала свою. Она вообще не упоминала родителей.

– Я вернусь. Просто надо взять перерыв. Я так устала от жизни здесь, а ты? Ты выглядела не очень хорошо при последней встрече.

– О нет, у меня все хорошо. Даже отлично. Я встречаюсь с тем немцем, о котором рассказывала тебе, помнишь, с Милошем?

– Это хорошо. Можете приехать ко мне вдвоем. Если захотите посмотреть Стокгольм.

– Да, звучит отлично. Мне нравится.

– Ладно, тогда звони в любое время.

– Ты тоже, Кэт. Мне очень жаль, что с Ларсом так вышло. До связи, пока.

Отчасти я буду по ней скучать. Мы могли бы стать друзьями. Я бы побудила ее серьезнее отнестись к занятиям, порвать с Ларсом. Она бы приглашала меня в ночные клубы и показывала ту берлинскую жизнь, которая обходила меня стороной. Она бы вытащила меня из моих загонов по поводу еды и чрезмерных физических нагрузок. Мы хорошо смотрелись вместе на прогулках. Мы были похожи, но наши отношения были запятнаны настороженностью и чрезмерным страхом разоблачения. Мы видели друг друга слишком хорошо. Она была единственной из всех моих знакомых, кто видел мои страдания за ярким и стойким фасадом, а я видела ее сквозь образ девушки-тусовщицы. Она выставляла свою ненормальность напоказ, а я прятала глубоко внутрь. Я знала, что она принимает наркотики, чтобы хоть как-то выносить Ларса. Она знала, что у меня проблемы. Мы могли бы друг другу помочь. Но шок самосознания очень тяжело вынести. Я радовалась ее отъезду. Учитывая наше поведение, статистически было маловероятным, что мы обе преуспеем в жизни в Берлине. У меня было странное чувство превосходства, которого не было у нее. И я ошибочно полагала, что оно увеличивает мои шансы на успех.

17 Скандал в шпэти

17

Скандал в шпэти

Это случилось двадцать пятого сентября, за день до приезда Милоша. Я наворачивала кубики сырой свеклы со шрирачей и слушала немецкий тру-крайм-подкаст под названием «Цайт Фербрёхен». Мне с трудом удавалось защитить белье Касс от оранжевого соуса, немного попало на ее декоративную подушку, которую я перевернула, чтобы Милош ничего не увидел, когда придет в гости.

В квартире Касс мне было не по себе. Я заразила ее пространство собственной атмосферой и нездоровыми привычками. Квартира больше не была способом сбежать от себя, но стала ландшафтом моего разума: грязные простыни, обертки из-под продуктов в разных непредсказуемых местах, волосы, липкие следы от пальцев на холодильнике и выключателях. Я все время тревожилась, что случайно проглочу ее наркотики. И не могла дождаться возвращения Милоша.

Телефон завибрировал, я сразу обрадовалась. Звонил Габриэль. Мы не встречались с тех пор, как я переехала от него. Он нравился мне, и я не потеряла надежду с ним дружить. Странно, что он позвонил. Может быть, у него дверь захлопнулась или они с Ниной расстались (ах, если бы); а может, он таки выяснил, что я совершала набеги на его продукты.

– Привет, Гэб! Как ты?

Он шел по улице, на фоне был шум машин, сирена «Скорой помощи» выла в отдалении. Я встала с кровати и подошла к окну, где связь была лучше.

– Слышишь меня?

– Да-да, слышу! Подожди секунду!

Слышно было, как он говорит с кем-то по-немецки. Во дворе никого не было, только кот сидел в лучах солнца у мусорных баков.

– Дафна?

– Да, я тут! Так что случилось?

– Я звоню, потому что пересекся с твоим знакомым. Он хочет сказать пару слов!

Снова шум улицы в трубке, пока он передавал телефон.

– Эй, слышал, ты переехала в наш район!

Я узнала голос, но не вспомнила имя. Кто-то с занятий по немецкому? Знакомый с вечеринки Габриэля? Постоянно забываю имена.

– Прошу прощения, я плохо вас слышу… связь не очень, кто это?

– Ой, Дафна, ты меня не узнала?

То, как он произнес мое имя, и эта сипотца в голосе… именно они понравились мне в нашу первую встречу. Без сомнения, это был Рихард Граузам. Я не бросила трубку. Знала, что Габриэль с интересом наблюдает за этим разговором, и пыталась придумать, что сказать, чтобы он ничего не заподозрил.

– Я очень волновался за тебя. Тогда в кафе ты правда очень нервничала. Все хорошо?

Я бросила трубку. Сначала я подумала, что Габриэль считает, будто я встречаюсь с Граузамом и изменяю ему с Милошем. Телефон зазвонил снова, я не стала брать, потом Габриэль прислал сообщение: