Иначе говоря, до 1917 г. общественность Петрограда гораздо больше внимания уделяла развитию иврита, чем идиша, — в то время как русский язык и русская культура уже глубоко укоренились в среде еврейской интеллигенции.

После падения самодержавия культурная деятельность была оставлена многими из активистов, перешедшими или вернувшимися в политическую сферу. Еврейское литературно-научное общество совершенно прекратило свою работу. В апреле 1917 г. ОЛДЕЯ влилось в сионистский «Тарбут», чья деятельность была перенесена в Москву. Весьма скромны были успехи в 1917 г. у Литературно-художественного общества им. Переца. Несмотря на обширные планы, Комитет сумел выпустить только одну книгу — сборник, посвященный памяти Шолом-Алейхема. Чтобы систематически получать субсидии от Наркомпроса, в 1919 г. Общество им. Переца совместно с обществами еврейской народной музыки, театральным и поощрения художеств предприняли попытку создания Культур-Лиги (по примеру аналогичной организации уже существовавшей в Киеве). Во главе ее встал бундовский журналист Давид Чертков. Евком, однако, не разрешил легализацию КультурЛиги, найдя ее состав «контрреволюционным». Весной 1921 г. Еврейский отдел Губкомнаца ликвидировал Общество им. Л.Переца, а также ряд других еврейских обществ, книжных магазинов и типографий. С закрытием литературных обществ еврейская литература в Петрограде продолжала развиваться лишь усилиями отдельных лиц.

Направлявшийся «сверху» процесс идишизации еврейской культурной жизни в стране не оказал почти никакого влияния на Петроград. В то же время рост мастерства авторов русско-еврейской литературы приблизил ее к чисто русской литературе. К тому же один из наиболее выдающихся русско-еврейских писателей Петрограда, С.Ан-ский, эмигрировал (1918), другой, Д.Айзман, умер (1922). Советская цензура не дозволяла затрагивать целый ряд животрепещущих еврейских проблем. Так, нельзя было горевать по поводу разрушения традиционного уклада местечковой жизни, осуждать преследование религиозных и сионистских активистов, представлять антисемитизм иначе, как в контексте классовой борьбы. Даже тема широкого участия евреев в русском либеральном движении предреволюционного десятилетия стала абсолютным табу. Не удивительно поэтому, что большинство тех, кто ранее писал на эти темы, подобно автору сионистских стихов Самуилу Маршаку, вообще оставили еврейскую тематику.

Разрешенных же тем — «антисемитизм и погромы», «евреи в революции», «уход еврейских масс от религии и обскурантизма в «новую жизнь» и т.п. — могли касаться не только литераторы-евреи. В этом плане образ комиссара Миндлина в книге ленинградского писателя-еврея Юрия Либединского Комиссары (1925) мало чем отличался от командира партизанского отряда Левинсона в фадеевском Разгроме. Протестовать против антисемитизма мог и Маяковский (стихотворение «Жид»), и ассимилированный В.Тан-Богораз (стихотворение «Колымская Иудея»). С этой точки зрения — не как русско-еврейскую литературу, а как русскую литературу с еврейскими персонажами — следует рассматривать творчество евреев — «Серапионовых братьев» Вениамина Каверина (1902-1990), Льва Лунца (1901-1924), Елизаветы Полонской (1890-1969), Михаила Слонимского (1897-1972), выросших в петербургской культуре, а также книги выходца с Урала «лапповца» (члена Ленинградской ассоциации пролетарских писателей) Юрия Либединского (1898-1959). Хотя главный герой рассказа Каверина «Конец Хазы» (1925) Шмерка Турецкий Барабан — еврей, а его речь полна еврейского колорита, автор не стремится сообщить ничего специфического именно еврейскому читателю. Еще дальше от еврейских проблем отстоят Неделя (1922) и Комиссары Ю.Либединского, хотя в них и представлены образы евреев. Несколько иначе смотрится рассказ Льва Лунца «Родина» (1923), в котором автор делает попытку разобраться в чувствах мятущегося интеллигента с двойственным русско-еврейским сознанием. Этот рассказ подпадает под определение русско-еврейской литературы и не случайно был опубликован в Еврейском Альманахе. Другим исключением можно считать «обэриута» Дойвбера (Бориса) Левина (1904-1941), ряд произведений которого — Десять вагонов (1931), Улица сапожников (1932), Вольные штаты Славичи (1932), Лихово (1934), несмотря на свое «советское звучание», с очевидностью апеллируют к еврейскому читателю. Ему же предназначен рассказ Михаила Козакова (1897-1954) «Человек, падающий ниц» (1929), написанный в разгар официальной кампании против антисемитизма, но несмотря на это подвергшийся критике — очевидно, за то, что в нем антисемитами показаны рабочий и важный советский чиновник.