567 Из этих слов явственно следует, что Иов, сомневаясь в возможности человека оправдаться перед богом, чрезвычайно затрудняется прогнать мысль о разговоре с божеством на основании права, а тем самым и морали. Ему нелегко признать, что божественный произвол нарушает закон, поскольку Иов, несмотря ни на что, не в состоянии отринуть веру в божью праведность. С другой стороны, приходится мириться с тем, что несправедливость и насилие чинит не кто иной, как сам Яхве. Иов не может отрицать, что восстает на бога, которому нет дела до моральных суждений и который, соответственно, не признает никакой обязательной для себя этики. Возможно, самое важное в Иове то, что, столкнувшись с таким затруднением, он не заблуждается насчет единства бога, что он ясно понимает: бог находится в противоречии с самим собой, притом столь полно, что Иову суждено обрести в нем помощника и заступника против него же самого. В Яхве он отчетливо прозревает зло — и не менее четко видит добро. В человеке, причиняющем зло, мы вовсе не ожидаем найти помощника. Но Яхве — не человек; он — гонитель и помощник, в одном лице, причем одна сторона в нем не слабее другой. Яхве — не раскол, а антиномия, тотальная внутренняя противоречивость, выступающая необходимым условием его чудовищного динамизма, всемогущества и всеведения. Исходя из такого понимания, Иов упорно стремится «отстоять пути свои» перед богом, то есть донести свою точку зрения, поскольку Яхве, при всей своей гневливости, еще и заступник перед богом человека, подавшего жалобу.

568 Тот, кто впервые слышит об аморальности Яхве здесь, удивится такому пониманию бога, которое мы видим в Иове. Но все эти мгновенные смены настроений и губительные припадки божественного гнева известны давным-давно. Яхве выказал себя ревностным блюстителем морали, особенно чувствительным в отношении праведности. Поэтому его постоянно приходилось славословить как «праведного», что, по-видимому, было для него немаловажно. Благодаря этому обстоятельству, этой характерной черте, он обладал личностью, которая отличалась от личности более или менее архаичного царя лишь размахом. Его ревнивый и ранимый характер, недоверчивая слежка за вероломными сердцами людей и их сокровенными мыслями — все с необходимостью вело к личностным отношениям между богом и людьми, а последним оставалось только ощущать вызов, обращенный к каждому лично. Это существенно отличало Яхве от повелевающего мирозданием Зевса-отца, несколько отстраненно благоволившего хозяйству мира, позволявшего тому идти своим освященным стариной чередом и каравшего лишь за отступления от правил. Зевс не морализировал, а правил сугубо инстинктивно. От человека он не требовал ничего помимо положенных жертвоприношений, а заботиться о людях и вовсе не желал, не имея на их счет никаких планов. Зевс был образом, но никак не личностью. А вот для Яхве человек был очень, даже первостепенно важен. Яхве нуждался в людях (как и те нуждались в нем), настоятельно и лично. Зевс тоже впадал в гнев и швырял молнии, но такая участь подстерегала только злостных нарушителей заведенного порядка. Против человечества в целом он не имел ничего, да оно, в общем-то, его и не интересовало. Зато Яхве чрезвычайно пристально следил за людьми — и за родом, и за отдельными индивидуумами, — злился, когда те вели себя не так, как он желал или ожидал, как будто не задумываясь в своем всемогуществе о том, что в его власти создать нечто лучшее, нежели эти «скверные глиняные горшки»[677].