Таким образом, если и верно, что аскетизм, применение методов нравственного изменения и совершенствования, прямой труд, направленный на искоренение недостатков и взращивание добродетели занимает очень значительное место в духовности иезуитов, то мы уже видим более или менее ясно, что о главенстве аскетизма у иезуитов можно говорить лишь в одном-единственном смысле.

Главенство аскетизма?

Главенство аскетизма?

Его, несомненно, не следует понимать в том полупелагианском смысле, что в деле освящения почин принадлежит нам, а единственная роль благодати в том, чтобы поддерживать и увенчивать наши усилия, порожденные нашей же доброй волей. Сколь бы настоятельно ни говорили иезуиты о необходимости этих личных усилий, о том, как важно предпринимать их, не ожидая ощутимых побуждений благодати, они никогда не забывают, что на самом деле именно благодать всегда тайно внушает нам мысль и желание предпринять эти усилия, пусть даже ее действие полностью ускользает от нашего сознания, и оно постигает только напряжение нашей собственной воли.

Также неверен и упрек, будто иезуиты (или, по меньшей мере, течение, к которому принадлежало большинство из них) склонны топить «молитвенные дела в делах аскетических», в особенности превращать мысленную молитву в упражнение в борьбе с собой, в палестру для обретения нравственных добродетелей. Верно, что часто они призывают, в особенности начинающих, завершать свои размышления конкретными заключениями и решениями, хотя в этом они лишь подражают св. Франциску Сальскому, который, не менее настойчиво, чем они, призывает Филотею не довольствоваться общими ощущениями и весь день воплощать в конкретных делах то, о чем она размышляла утром[1341]. Верно также, что в своих сборниках размышлений иезуиты, наряду с делами милосердия, отводят значительное место делам других добродетелей и весьма настоятельно призывают не только к любви и упованию, но и к смирению и самоотречению, к терпению в испытаниях и т. д. Тем не менее, даже когда нас таким образом призывают осуществлять в молитве дела различных нравственных добродетелей, подобное упражнение остается подлинной молитвой, ибо совершается как молитва: предваряется просьбой о божественной помощи, основывается на ожидании этих добродетелей скорее от благодати, чем от собственных усилий молящегося, сочетает в себе частые обращения к Богу, беседы, благодарения.

Но прежде всего, было бы полным заблуждением полагать, что для иезуитов аскетизм составляет цель, а мысленная молитва – подчиненное ей средство. Исправление изъянов, снискание добродетелей остаются средствами, как и сама молитва остается, как мы видели, средством, помогающим всецело подчинить душу власти божественной любви и тем самым сделать ее всецело послушной всякой божественной воле ради служения Богу и славе Божией, единственной цели всего остального. Молитва является средством, позволяющим пропитать душу благодатным духом, соединить ее с ее Творцом и Господином, всецело подчинить ее действию благодати. Аскетический труд является средством, помогающим устранить препятствия, стоящие на пути милосердной любви, освободить душу и смягчить ее, чтобы ничто в ней не противилось действию Бога и чтобы она была готова великодушно откликаться на любые изъявления Его воли. Эти два средства, молитва и аскетический труд, будут тесно переплетены друг с другом, будут взаимно друг другу помогать и непрестанно проникать друг в друга, ибо преобразование неупорядоченных страстей облегчит молитву, а молитва, в свою очередь, поддержит борьбу человека с самим собой. Но, если бы встал вопрос о главенстве одного из этих двух взаимосвязанных средств, иезуиты, как и вся традиция, отдали бы предпочтение молитве, прекрасно зная, что только благодать Божия, обретенная посредством молитвы, может обеспечить и сохранить в нас добрую волю.