А ну бачка, скажет он, принимаясь за чашку, налитую всклен, будем толковать о разна разности. Плохо стало нашему брату; торговать совсем нельзя, уж сколько очинно лавок понаделали. Плохо, князь, отвечаете выему, а то дело плутовать нельзя стало. Зачем плутовать, скромно отвечает татарин; сохрани Аллах, плутовать!… велено по Божию жить и пойдет и разговорится с вами до тех пор, пока самовар весь не выпьет.

Хозяйка вошла к нам в комнату и стала из стоявшего у стены шкафа поднос и чашки и поставила их на стол. Принесли самовар; татарин отпер сундук и вынул из него фунт чаю, несмотря на то, что татары все страстные охотники до чаю, они не умеют его заворачивать. Оттого даже хороший чай у татар нередко теряет свой аромат и пахнет юфтью, то еще каким-нибудь рядом с ним лежащим товаром, который он принес вместе откуда-нибудь с ярмарки. Незнакомец пил всегда чай, называемый «Черная бровь» – этот, говорил он, лучше настаивается, а надо заметить, что татары вообще предпочитают крепкий чай, и который, если его налить в стакан, будет казаться совсем темным, как кофе, при этом они пьют его всегда из чашки. У татарина в доме редко когда-нибудь найдется стакан, а чашка всегда расписные, и которые в этой пестроте проглядывается и восточный вкус татарина. В самом халат у него пестрый, ермолка на нем пестрая, на коврах везде видны размаренные липовые цветы, вот и чашки у него разделаны желтенькими цветами. В блюдца татарин налил чай, мы разговорились с ним о его хозяйстве. Хозяйство у меня идет, слава Богу, хорошо, сказал он, допивая с блюдца чай. Практически дома не живем, уезжаем тоже на ярмарку в Ирбитскую, временем бываем и на Нижегородскую ездим тоже. А кто же занимается хозяйством во время отлучки, спросил я его. Сыновья дома остаются; мы шесть работников держим – оно известно, свой глаз нужен. Чем же торгуешь больше? Мы торгуем, отвечает татарин, торгуем и пухом, и перьями, когда щетиной тоже торгуем, тархановедским товаром торг ведем. Татары хорошо говорят по-русски, даже чисто.

Вечером татарин отвел меня на другое крыло флигеля и принялся угощать меня оладьями до того жирными, что есть их можно привыкнувши к подобного рода кушаньям, где масло составляет не самую существенную приправу. Блюда приготовлены были несколько особым образом: они состояли каждый из мелких тестяных кружочков, соединенных вместе. Знакомец мой ел их, макая в растопленный мед и как надо было заметить, это кушанье ему очень нравилось. Утром рано разбудил меня зазывающий крик, раздававшейся по спящей деревне. Смотрю, татары начали вставать, а один из них уже молился. В этот день была пятница, и крик этот призывал правоверных на молитву. Хозяин тоже ушел в переднюю комнату и был там полчаса. Часов в девять я выехал из деревни»[262].