Но не время вести счет унижениям, когда семья лишена крыши над головой.

Проходит две недели, и товарищ Виктора, находящийся за границей в годовом отпуске, сдает им за небольшую цену квартиру на улице Пальмах. Наоми, измученная страхом за здоровье Израиля, успокоилась.

Мириам Гроссман, заведующая детским отделом радиостанции “Голос Израиля”, предложила ей работу с приличной зарплатой. Она готовит детские передачи, а малышка вертится у нее между ног. Израиль панически боится, что не сможет кормить семью. В кибуце он был относительно обеспечен и достаточно беспечен. Теперь он перебивается случайными заработками, редактируя статьи. Кроме того, он “теневой” редактор Алекса, ответственного за газету Еврейского Агентства, и еще бесплатно редактирует научные работы своего друга Левиты.

Недели проходят, а все еще не умолкает шум вокруг его программной статьи. Ведь он же официально не оставил кибуц. В марте 1958 он изливает свою горечь в статье “Нежелательная личность” и пишет стихотворение о жизни в кибуце:

Он пишет горестные стихи на языке своего детства, польском:

Скорбь гонит его в библиотеку университета. Он ищет литературу о польском еврействе эпохи Ренессанса и нового времени. Его работа движется медленно, а Наоми лихорадит от деятельности.

Она извлекает из памяти, как фокусник из шляпы, детские истории. Обрабатывает их для эфира. Из радиостудии она торопится в библиотеки – исследовать сионистские движения в Германии в период между двумя мировыми войнами. Встречается с сильными мира сего, интеллектуалами, активистами сионистского движения. Она собирает свидетельства о периоде, предшествовавшем Катастрофе.

В доме Пинхаса Розена Наоми встретилась с Агноном.

“Скажи мне, Нойми, ты и в самом деле считаешь себя важной писательницей?”

Классик израильской литературы был немало удивлен вниманию элиты к молодой писательницы.

А Наоми неловко в обществе таких людей, как неоспоримый знаток Каббалы Гершом Шалом, ученых с мировым именем Шмуэль Хьюго Бергмана, Натаан Ротенштрайха, Бен-Сасона, Давида Флосера, Эрнсат Симона, друга ее мужа Виктора Бака. Ей искренне рады, а она чувствовала себя скукожившейся в раковине.

Она не отрывала взгляда от Агнона. Он тоже следил за ней, изучал каждое ее движение. Агнон слегка насмешливо наблюдал за королевскими почестями, которое общество гениев германского еврейства воздавало Наоми Френкель. Немецкие евреи стыдятся своей наивной верности родине даже после прихода Гитлера к власти. И роман Наоми, о котором говорят вся страна, дает им право на тоску по земле их детства и юности, возможность, хотя бы в мыслях, вернуться в отчие дома.