Генриетта молчит. Она мертвенно-бледна. У нее трясутся губы. Мэлони подходит и берет ее под руку, после чего поворачивается ко мне:

– Коушен, это жестоко. Зачем вам это нужно? Я думал…

– Не верю. Вам нечем думать. Но если хотите немного поиграть в героя, можете ехать в Палм-Спрингс вместе с Генриеттой.

– Благодарю. Да, я поеду с ней.

Полицейские уводят Генриетту. Мэлони уходит вслед за ними. Я поворачиваюсь к Перьере:

– У меня разговор к тебе и Фернандесу. Посторонние нам будут мешать. Поэтому закрывайте заведение, а потом соберемся в кабинете и поговорим.

Перьера с Фернандесом, а также остальные послушно выходят из комнаты. Вскоре посетители разъезжаются. Я слышу это по звукам, доносящимся снизу. Иду к буфету и наливаю себе порцию бурбона. Торчу в игорной комнате еще минут десять, затем приходит Перьера и говорит, что все уехали. Идем в его кабинет. Фернандес уже там и лакает коктейль, закусывая сигаретой.

– Ну что, мистер Коушен, все и выяснилось? – спрашивает он. – Я так и думал, что этим кончится. Я знал, что это она ухлопала Эймса. Выпить хотите?

Я киваю. Перьера протягивает мне сигарету и подносит зажигалку.

– Я разыграл эту историю единственно возможным способом, – говорю им. – Мне с самого начала было ясно, что Генриетта приехала с мужем на Коттонс-Уорф, вышла из машины, а потом снова запустила мотор и отправила Грэнворта в Ист-Ривер. Сегодня я получил из Нью-Йорка телеграмму. Мари Дюбинэ и ночной сторож подтвердили одежду, которая тогда была на Генриетте. Ценные показания, позволяющие мне завершить дело.

– Так она и фальшивками занималась? – спрашивает Фернандес.

– Нет. Ей бы для этого не хватило ни мозгов, ни способностей. Это сделал кто-то другой по ее заказу. Кто – пока не знаю. Возможно, ночь в камере сделает Генриетту более разговорчивой.

Фернандес встает и наливает себе новую порцию. Чувствуется, он очень доволен собой.

– Сочувствую этой дамочке, – говорит он. – Вляпалась в такое дерьмо. Хватит ли ей мозгов выбраться?

– Да, хуже не придумаешь, – соглашаюсь я. – Но дамочки бывают непредсказуемыми. Скажи, Фернандес, у тебя же другая фамилия. Что тебя надоумило после гибели Эймса назваться Фернандесом и уехать сюда?

Он смотрит на меня и отвечает:

– Мне не улыбалось оставаться в Нью-Йорке. Я еще раньше познакомился с Перьерой. Где-то год назад, когда привозил сюда Эймса. А Фернандесом назвался потому, что мне никогда не нравилась моя настоящая фамилия Термильо. – Взгляд у него самоуверенный и даже нагловатый. – Хотите узнать еще что-то?

– Да. В ночь гибели Эймса у тебя, кажется, был выходной?

Он давит окурок в пепельнице.

– Ну был. Шоферам тоже нужно отдыхать. А что?

– Да ничего особенного. Ты, наверное, помнишь, где и с кем проводил время. Особенно вечер. Наверняка ты не сидел дома и кто-то тебя видел.

– Разумеется! – хохочет он. – Если уж так интересно, я в тот вечер ходил в кино с Мари, горничной Генриетты. Вот уж не знал, что мне надо подтверждать алиби.

– Не надо тебе подтверждать никакое алиби, – успокаиваю я Фернандеса. – Мне просто интересно знать, где в тот вечер находился каждый.

Он бросает быстрый взгляд на Перьеру. Я подхожу к столику и наливаю себе еще порцию. Только успеваю сделать пару глотков, как звонит телефон. Фернандес снимает трубку, потом смотрит на меня:

– Это вас. Меттс из полиции Палм-Спрингс. Вы зачем-то ему нужны.

Беру трубку и слышу голос Меттса:

– Тут такое дело, Лемми. Словом, назревает бракосочетание и я хочу знать, как мне быть в этом случае. Наверное, я не должен им мешать?

– Меттс, это что еще за сюрприз? – недоумеваю я. – Кто собрался на ком жениться и при чем тут я? Я думал, у тебя новое преступление или что-то в этом роде? Так кому приспичило среди ночи жениться?

– Генриетте и Мэлони. Когда их сюда привезли, Мэлони мне рассказал, что ты арестовал Генриетту по подозрению в убийстве Эймса и за распространение фальшивых облигаций. По его мнению, ты просто мерзавец. Генриетта сломлена. Денег у нее вообще нет, а тут два таких серьезных обвинения. Мэлони считает, что женитьба на ней – единственный способ хоть чем-то ей помочь. Тогда у него появится законное право видеться с ней, подыскивать ей адвоката и все такое. Еще он сказал, что обсудил это с Генриеттой. Она готова согласиться на что угодно. Вся ее былая самоуверенность растворилась.

Я подумал так: они оба – местные жители и имеют право на брак. Я позвонил судье. Где-то через полчаса он приедет и соединит их узами брака. А потом подумал, может, ты что-то знаешь и посоветуешь мне на этот счет. Вот потому и звоню.

– Большое спасибо, Меттс, – говорю ему. – Не беспокойся. Я сейчас приеду и, как пишут в книгах, расстрою их брак. О чем только думал этот Мэлони? Он решил превратить твое управление в брачное бюро?.. Значит, так. Им до моего приезда ничего не говори. Пусть думают, что ты не против. Но делай все, чтобы никакого официального заключения брака не случилось. Понял?

Меттс отвечает, что понял, и мы вешаем трубки.

– Фернандес, помню, ты обхаживал Генриетту и вдруг остыл. Наверное, из-за ее причастности к этим фальшивым облигациям?

Он кивает:

– Так оно и есть. А когда вы начали шнырять вокруг, я стал догадываться, что она знает об обстоятельствах смерти Эймса гораздо больше нас. Зачем мне такая жена? Вот я и отвалил.

– Понятно. Ну что, время позднее. Поеду-ка я вздремну. А вам обоим завтра придется отправиться со мной в Нью-Йорк. Выступите свидетелями по делу Генриетты. Окружному прокурору будет важно услышать ваши показания.

Перьера начинает возражать; дескать, он никак не может покинуть асьенду, но Фернандес велит ему заткнуть пасть.

– Если нам надо поехать, мы поедем, – говорит он. – Лично я не прочь несколько дней поболтаться в Нью-Йорке за государственный счет.

– Тогда готовьтесь к отъезду. Вряд ли у вас есть дела, которые нельзя отложить на три-четыре дня. А если вдруг есть, закончите как сможете. Двинемся еще до полудня. Пока. Скоро увидимся.

Ухожу, сажусь в машину и еду. Проскочив полмили, останавливаюсь. Где-то здесь меня должен ожидать полицейский. Об этом мы тоже договаривались с Меттсом. Вскоре вижу копа. Он сидит под юккой вблизи обочины.

– Дуй со всех ног на асьенду «Альтмира», – говорю ему. – Подъезжай по боковой дороге. Своего железного коня спрячь, чтобы не маячил. Будешь вести наблюдение за асьендой. Внутри только Перьера и Фернандес. Если они куда-нибудь намылятся, садись им на хвост. Но вряд ли они куда-то двинут. Думаю, им хватает хлопот внутри. Я вернусь через час. Может, через полтора.

Он кивает и вскакивает в седло.

На всей скорости гоню в Палм-Спрингс. Можно подумать, мне в штаны налили расплавленного свинца. А тороплюсь я по одной-единственной причине: надо остановить этот спектакль с бракосочетанием Генриетты и Мэлони.

Потом до меня доходит: а какое, собственно говоря, мне дело? Выйдет Генриетта за Мэлони или нет, я-то тут при чем? Мне никакой разницы, ну, почти никакой, поскольку крутятся у меня кое-какие мысли насчет этой дамочки.

Моя старая матушка всегда говорила: хуже женщины могут быть только две женщины. Наверное, царь Соломон был просто сумасшедшим. Вы только представьте: четыреста дамочек у него под крылом. Попробуй тут не тронуться умом! Правда, в древние времена мужчины были покрепче. Если вы читали исторические книги, то вам попадались рассуждения об измельчании мужчин. И так происходит из века в век. Возможно, английский парнишка по имени Генрих Восьмой кажется вам настоящим мужчиной, поскольку у него было шесть жен. Однако в сравнении с царем Соломоном он просто жалкий слабак. Что такое шесть дамочек против четырех сотен?

Подъезжаю к управлению. Меттс сидит у себя в кабинете, ждет меня и курит трубку. Дым воняет так, словно трубка набита не табаком, а луковой шелухой.

– Слушай, а чего это Генриетте и Мэлони приспичило пожениться?

Меттс улыбается:

– Их привезли вдвоем. То, что ты обвинил Генриетту в убийстве Эймса, ее подкосило. У нее действительно ни цента за душой. Ей не на что нанять адвоката. Вот Мэлони и решил: если они поженятся, он сможет ей помогать. Он спрашивал у меня. А мне-то что? Пожалуйста, женитесь. Поднял с постели местного судью. Он уже здесь. Готов их поженить.

– Ни в коем случае, – говорю я. – Дело вот в чем. Этот арест Генриетты – спектакль. Она никого не убивала, но мне нужно было устроить эту подставу. А теперь идем к этим… жениху и невесте.

Он встает, кладет трубку на край пепельницы, чему я только рад, и мы заходим в соседний кабинет.

Канцелярский стол густо уставлен цветами. Перед столом стоит судья, готовый совершить церемонию. Здесь же пара полицейских, исполняющих роль свидетелей, и, естественно, Генриетта с Мэлони.

– Постойте! – говорю я. – Я останавливаю ваше бракосочетание, поскольку оно не входит в мои планы.

Поворачиваюсь к судье. Извиняюсь перед ним за то, что его вытащили из постели, после чего предлагаю вернуться туда, поскольку никакого бракосочетания не будет. Он молча уходит. Следом исчезают полицейские.

Генриетта не выдерживает. Срывающимся голосом она спрашивает, по какому праву я мешаю людям пожениться. Она добавляет, что Меттс им это разрешил, а он здесь бо́льшая власть, нежели я. Дальше я выслушиваю ее мнение о том, как я с ней обращался и каким унижениям подверг. И потому, если Мэлони решил проявить свои рыцарские качества и защитить ее от моих дальнейших поползновений, она с готовностью примет его помощь.