«Православие, — пояснял Бердяев, — много веков воспитывало русский народ в религиозной покорности царю. Самодеятельности же и самодисциплины народа православие не воспитало»[1630]. Православие оставалось консервативной силой не только «по отношению к освободительному (антикрепостническому) движению, но и к науке, и искусству, — отмечал С. Булгаков, — ко всей области человеческого творчества у многих представителей теперешней церкви установилось принципиальное недоверие, смешанное с недоброжелательством»[1631].

Разрыв между церковью и обществом стремительно нарастал, и к началу пропитанного духом капитализма индустриального ХХ века православная русская церковь живущая представлениями эпохи феодализма окончательно утратила свою главенствующую духовную роль. О деградации церкви говорили все ведущие мыслители того времени от либералов до консерваторов:

Уже в 1850-х гг. такой апологет правого консерватизма, как М. Катков писал: «Нельзя без грусти видеть, как в русской мысли постепенно усиливается равнодушие к великим интересам религии»[1632]. В конце века крайне правый славянофил С. Шарапов указывал, что: «прекрасно оборудованная церковь стала одною из отраслей государства и потеряла всякую связь с душою народа, стала для него внешней силой. Народ привязан к ней только обрядностью, в огромной части обязательной. Звонят колокола, идут чинные службы, но дух церковности отлетел, но живого Христа церковь постепенно забывает. Верующие ходят слушать певчих, говеть, даже молиться, но жизнь стала языческою, в жизни церковь потеряла всякое значение. Отсюда глубокая народная тоска, сознание пустоты, лжи и обмана и поразительная легкость всяких соблазнов и совращений»[1633].

Даже такой славянофил, как И. Аксаков прорицал: «Наша Церковь кажется каким-то невообразимым бюро или канцелярией, в которой обязанность заниматься паствой Христовой увязывается со всеми традициями немецкого бюрократизма и одновременно со всей официальной, свойственной ему, ложью… Опору в обосновании православия ищут скорее в своде законов царского государства, нежели в Святом Духе. Церковь, которая есть не что иное, как часть государства, часть империи этого мира, изменяет своей миссии и разделит судьбу всех империй этого мира. Она сама себя обрекает на бессилие и смерть»[1634].

«Никак нельзя сказать, чтобы православие, которое когда-то было свойственно русскому народу, было свойственно ему и теперь, — подтверждал Л. Толстой в 1902 г., — Из отчетов обер-прокурора Синода вы можете видеть, что наиболее духовно развитые люди народа, несмотря на все невыгоды и опасности, которым они подвергаются, отступая от православия, с каждым годом все больше и больше переходят в так называемые секты. Во-вторых, если справедливо то, что народу свойственно православие, то незачем так усиленно поддерживать эту форму верования и с такою жестокостью преследовать тех, которые отрицают ее»[1635].