Неслучайно, с началом Первой мировой, национальный вопрос российских окраин стал одним из ключевых в военных планах немецкой стратегии: уже в августе 1914 г. канцлер Т. Бетман-Гольвег сформулировал их следующим образом: «освобождение и гарантия безопасности порабощенных Россией народностей, отбрасывание русского деспотизма к Москве»[1932]. Конкретизируя военные цели, руководитель германского МИДа Г. Ягов в том же августе указывал: необходимо «инсургирование не только Польши, но и Украины представляется крайне важным: 1. ведь это средство ведения войны против России; 2. так как в случае победоносного исхода войны будет целесообразно добиться образования нескольких буферных государств между Германией или Австро-Венгрией и Россией; чтобы избавить Западную Европу от давления со стороны русского колосса и по возможности оттеснить Россию на восток»[1933].

Моральное обоснование планам Берлина по расчленению России давал руководитель пропаганды Германской империи за рубежом М. Эрцбергер, который в сентябре 1914 г ставил целью: «Освобождение нерусских народностей от ига московитства и создание самоуправления для каждой из них. Все это под военным контролем Германии, возможно с таможенной унией». И, в конечном счете, необходимо «отрезать Россию, как от Балтийского, так и Черного морей»[1934].

И уже в начале войны, при поддержке Германии была создана «Лига инородцев России», которая, по словам немецкого историка Ф. Фишера, должна была «поставить националистические движения на службу военных целей германской политики…»[1935]. На поддержку различных националистических движений в Прибалтике, на Кавказе и Украине Берлином были потрачены десятки миллионов марок. Однако «освободительный поход» германской армии не смог поднять волны энтузиазма среди «освобождаемых народов», война (за исключением эксцессов в Туркестане и с национальными депортациями из прифронтовой полосы) казалось наоборот, сплотила империю перед внешней угрозой. Что касается русской армии, то в ней национального вопроса, по словам Деникина, «почти не существовало»[1936].

Вместе с тем война ярко подчеркнула слабость национального самосознания русского народа в современной войне наций. Эта слабость начнет проявляться с конца 1916 г. на фронте, в виде разложения армии, но в тылу она станет очевидной еще раньше. Социал-шовинисты в то время горько жаловались на то, что русские рабочие «еще не доросли до патриотизма»[1937].

Подобное явление наблюдалось и в высших слоях общества, Н. Бердяев связывал его с девальвацией прежней объединяющей общество идеи: «из официальной фразеологии «православие, самодержавие и народность» исчезло реальное содержание, фразеология эта стала неискренней и лживой»[1938], а новой национальной идеи не появилось, а «без идейной санкции невозможна никакая творческая роль. Спаять класс и внушить ему чувство достоинства может лишь идея. Буржуазия в России была распылена исключительным господством интересов…»[1939].