– Я слушаю, – сказал я.

– Господин Кольваро, объясните, пожалуйста, что происходит? Говорят, дом будет атакован.

– Такие опасения есть, – кивнул я.

– Но кем? Как такое возможно? – заговорили женщины наперебой. – Разве война? Кто на нас напал?

– Атакован! – истерично рассмеялась одна, в светло-желтых жилках. – Это какой-то розыгрыш.

– Извините, – сказал я, – но вам и вашим детям здесь действительно оставаться опасно.

Женщина с узким, острым лицом схватила меня за предплечье у запястья:

– Куда вы нас посылаете? К ним?

Изо рта ее пахло сердечными каплями.

– Вас выпустят в Леверн…

– Кто, кто нас выпустит?

Спас меня растворивший парадные двери Тимаков. Мокрый, грязный, вытирающий пальцы когда-то белоснежным, а сейчас пятнистым платком.

– Сударыни, – объявил он, избегая смотреть на меня, – прошу в дормезы. Придется потесниться и какое-то время посидеть там.

– А багаж? – спросили его.

– Только самое необходимое.

– Но как? Это немыслимо! У меня меха!

– А у меня ханьский фарфор!

– Женщины! – прикрикнул Тимаков. – Ради Благодати… Берите детей.

Притихшие от его голоса семьи гуськом потянулись в двери. Чемоданы и сундуки остались громоздиться по бокам лестницы.

В открытую створку было видно копошение людей в цветниках, тут и там зияли свежие ямы и кучи земли. Трое солдат несли стол к воротам. Слева спиливали деревянную арку и навес. Дормезы стояли в два ряда.