Терст едва заметно кивнул.

Катарина Эске посмотрела на меня и отвернулась.

– Матушка, – спросил я, – где Майтус? Не с вами?

– Разоряет коллекцию оружия Аски. Пистоли и ружья, думаю, нам не помешают. Не притащил бы только какое-нибудь дрянное старье.

– Бастель, – Терст подал мне стул. – Пойдемте, наше место на входе.

Мы вышли из зала.

Стул с одной стороны двери, стул с другой. Терст сел и, сложив руки на коленях, закрыл глаза. Цехинский божок погрузился в спячку.

Я так не мог. Пошел анфиладой, успокаивая себя, поддергивая жилками. «Как же так, Катарина? – думалось мне. – Что теперь?»

За столами, у стен сосредоточенно лязгали затворами, переговаривались вполголоса. Жандарм вкусно ел хлеб с прядкой лука и салом. Трепетали свечи, чернота липла к стеклам.

Обер-полицмейстер показывал фамилиям, где им стоять. Высокая кровь расходилась по этажу, занимая места подле солдат.

Я потеснил у подоконника пехотинца, кажется того самого усатого дядьку, что стоял караулом, когда Сагадеев выступал перед мужской частью семей.

– Пора бы зажигать, – пробормотал я, вглядываясь в сплошную темень.

Ничего уже не угадывалось: ни костров, ни флигелей. Смутно серел плац, да мерцали огоньки ламп и фонарей у далеких въездных ворот.

– Пора бы, – согласился пехотинец.

И будто в ответ на наше желание зычный голос Тимакова разнесся по анфиладе:

– Костры поджигай! По запальным лампам бей!

– Ну началось, – пехотинец сдернул запорный крючок с оконной створки. – Вы бы отошли, господин хороший.

Всюду произошло движение.

Ночной воздух хлынул в дом из раскрытых окон. Сырой, остывший за вечер. Пехотинцы и жандармы, навалившись грудью на подоконники, приспосабливали к стрельбе винтовки и карабины. Вокруг них, прорастая невидимыми пузырями сквозь стены, сплетались жилки, растягивались, охватывая все большую площадь дома и щетинясь хищными коготками. Высокая кровь работала сообща, давая оттенкам перетекать друг в друга.

Затем с легким звоном раскрылась «завеса» государя, вкруговую замыкая поместье.