С той стороны дома грохнуло, наверное, кто-то бросил гранату. Там было шагов пятьдесят до ограды. Каретную подожгли ли?

Я перестал доверять зрению и всецело положился на кровь.

Мир расцвел узорами, жилками людей, коконами фамилий, светящимися линиями и приглушенными огнями костров.

Карлики…

Они оказались ближе, чем я ожидал. С нашей стороны, с фасада я насчитал двадцать мерцающих «пустой» кровью низких силуэтов. Большинство уже оккупировали телеги и просачивались к плацу за подъездную дугу.

Сто метров. Девяносто. До «завесы» государя императора – сорок.

– Ночь Падения! – произнес кто-то упавшим голосом.

Грохнул одинокий выстрел.

– Это же дети, дети! – выкрикнули слева.

– Нас атакуют дети!

– Как же в них-то?

Пехотинцы, жандармы заоборачивались. На меня, на Тимакова. Заблестели отраженным свечным светом глаза.

– Не дети это уже! – зарычал капитан. – Где вы таких детей видели?

– Но откуда… – произнес кто-то из высокой крови.

– Да какая разница! Некогда рассуждать! Нападают на государя!

– К бою! – призвал Сагадеев. – Крови ради, огонь!

Стрельба возобновилась.

Дети, думал я, рыская в темноте жилками. Гуафр!

Из двадцати, кажется, осталось семнадцать, не точно бьем, ой, как не точно. Фигурки, мерцающие «пустой» кровью, приближались к дому, охватывая его полукругом. Вот первая проломилась через «завесу», вот вторая. Третья замешкалась, и я видел, как плети ее жилок бьются о кровь государя.

Четвертая… Ага, четвертая упала, сраженная метким выстрелом.