О, это была великолепная, грозная красота! Я обнаружил вдруг, что, вытянув шею, пожираю глазами темноту над пехотным картузом, всю в многоликом узоре жилок.

– Бей! – снова рявкнул Тимаков.

Оглушительно грянул первый выстрел. За ним – второй. Раскатистый грохот прокатился по этажу. Забабахало и с другой стороны дома.

Пороховые дымы на мгновение скрыли от меня происходящее.

– Занялось! – крикнул кто-то.

Огонь костров был робок лишь первые секунды, а потом стал лизать ночь шершавыми языками, высоко, жарко.

Треск дерева долетал даже досюда.

Все пространство перед домом прочертили ломаные огненные линии, забираясь на склоны к флигелям и распространяясь в стороны.

На фоне пламени чернели силуэты телег.

– Господин!

Майтус в своем обыкновенном чекмене, еще бледный, застыл передо мной. За плечами у него было три ружья, рукоятки револьверов торчали из-за пояса, а ящичек с патронами он держал под мышкой.

Ограбил-таки отца.

На лице улыбка, в глазах – благодарность чуть ли не собачья.

– Беги, – сказал я, легонько стукнув его кулаком в грудь. – Живой, и ладно. Ждут тебя.

– Да, господин!

Кровник затопал прочь.

– Стреляйте в любую тень! – крикнул Тимаков, прохаживаясь за спинами солдат. – В любое движение!

Бухнула винтовка слева. Будто в перекличке несколько выстрелов произошло с противоположной стороны, и опять стало тихо.

– Вроде нет никого, – сказал кто-то. Кажется, Штальброк.

Сначала я вглядывался в ночь и пляску огня глазами, силясь разобрать хоть что-то за линией костров, затем распустил жилки. Но даже с Терстовой настойкой мне, оказалось, дотуда не дотянуться. Максимум – до начала спиленной аллейки.