С той стороны дома раздался визг железа, вой, и я даже побоялся представить, что там происходит. Но стреляли, стреляли пока дружно.

Краем глаза я заметил, как умчались на ту сторону Штальброк и обер-полицмейстер.

– Кто может, атакует кровью, – прорвался сквозь винтовочные выстрелы напряженный голос Тимакова. – Но не расходуйтесь зазря.

Несколько высоких семей тут же попытались в меру своих способностей накрутить спиралей и воронок, посылая их в нападавших.

И сразу поняли, что с «пустой» кровью обычные приемы не пройдут.

Жилки фамилий кромсались, откидывались, пережигались, разносились на частицы и быстро теряли свой цвет.

Это было больно. Упал на колено один из Терентьевых. Белокурый толстяк Брандь схватил воздух рыбьим ртом, будто пропустил удар под дых. Побледнел до белизны стены старший Бахов.

– Не сдаваться! – заорал я.

О, Ночь!

Десяток детей-пустокровников уже подбегали к ступеням. Несколько выстрелов грохнули справа, и одна фигурка, споткнувшись, растянулась на плацу.

Жилки ее увяли.

Какая же сволочь, подумал я, стискивая зубы. Детей на штурм. Найду, доберусь, какой бы крови мне это не стоило, распотрошу к ассамейским дэвам.

И мы проворонили.

Где-то же их держали, где-то инициировали. А Гебриз не про них ли, когда о Муханове?..

Я перевел взгляд на костры и увидел перескакивающие их фигуры гораздо крупнее детских.

– Вторая волна!

Но ее уже разглядели и без меня.

Часть стреляющих перенесла огонь на новые цели, а я поймал жилками усатого пехотинца и, переплетя низкую серую кровь со своей, направил его винтовку.

– Бей!

Первый раз мы промахнулись, зато вторым выстрелом сбили тень, запрыгнувшую на балюстраду, и она, дрыгнув ногами, свалилась вниз.