Сколько осталось? Дюжина или больше?

На первом этаже уже трещали щиты, и фамилии бились с проникавшими в дом через пол-потолок, сообща, смыкая жилки заслонами, завязывая «пустую» кровь на один, второй слой, а третьим пытаясь проколоть сердце.

Несколько раз у них получилось, но, боюсь, с настоящим пустокровником они бы не справились.

Дети были только пробой.

Запыхавшись, с отцовского крыла прибежали пятеро – трое жандармов и двое фамильных, высокой крови.

– Прорвались, – выдохнул один.

Жандармы присели за опрокинутый стол.

– Сколько прорвалось? – подскочил Тимаков.

– Не знаю, – мотнул головой бледный фамильный, согнувшись от бега, – несколько, они вахмистра вниз сковырнули, не смогли мы…

Солдаты продолжали стрелять.

Правда, с той стороны дома выстрелы звучали гораздо реже. Внизу трещала мебель, словно ее перемалывало в мелкие щепки.

А может, так оно и было.

Крепкие стены подрагивали. С заложенных лестниц тоже доносился треск.

Я посмотрел в окно. Государь держал «завесу», но в некоторых местах она разлохматилась и зияла прорехами. Крупные фигуры прорывали ее почти без усилий.

Откуда их столько?

Это же надо было заранее, это кто-то армию под боком…

Ах, гуафр!

Я вспомнил письмо отца. Три деревни за Бешеным ручьем, внезапно опустевшие весной этого года. Вернее, в конце весны. Стало быть, май. Кровь перевезена из Ассамеи, трое уже убиты – Штольц, Иващин, Поляков-Имре.

Еще в мае – Жапуга.

Три деревни, пусть по двадцать, по тридцать дворов – это сто восемьдесят, двести человек. Неужели все инициированы? Впрочем, судя по детям…