Но почему здесь, в нашем уделе?

Под окном вдруг грохнуло, со звоном посыпалось стекло, горячим и кислым воздухом задуло часть свечей.

Мы не выстоим, понял я. Нас меньше. Мы переиграны вчистую. Двести пустокровников. Двести.

Будто в доказательство моих мыслей упал Жассо, он плюнул кровью и вывернул шею, уставясь стекленеющими глазами в лузу бильярдного стола. Обессиленно, содрогаясь, сполз по стене Кузовлев.

Гремели выстрелы, кричали люди. Сапоги давили свечи и гильзы.

Усатый пехотинец вдруг повис на подоконнике, выронив винтовку. Еще один просто выбросился в окно.

– Держать! – заорал Тимаков. – Держать жилками!

С той стороны дома жандармы приволокли Сагадеева, очумело трясущего головой.

– Их много, – прохрипел он, – прорываются… прорываются наверх.

– Все равно! – наорал на него Тимаков.

Подобрав винтовку, я высадил одну за другой в ночь три или четыре пули. Попал лишь раз. Затем «пустые» жилки нашли меня, и я с трудом отбился, перекатившись от окна к стене.

– Бастель, – расслышал я Терста, – Бастель, пришло наше время.

– Да, пожалуй.

Оскальзываясь, я добрался до своего стула. Терст уже погасил большинство своих жилок до пепельных. Что ж, побудем мертвецами.

Из-за столов у центральной лестницы грянул залп, а это значило, что счет пошел на минуты.

Разом вскрикнули Терентьевы, лица их налились кровью и застыли в жутких гримасах. Несколько солдат разом, один за другим, кулями повалились на пол.

Выстрел, еще выстрел.

Жуткий грохот ударил слева – подорвали гранату. Тонко пропели осколки, дым, клубясь, поплыл в окна.

Кровью…

Кровью было лучше не смотреть. Всюду мерцали «пустые» жилки, они прорастали, как трава, снизу, они сплетались в узлы и сети, они стискивали шеи жандармов и впивались в тела фамилий, пробивая защиту.