Цзянь встал и указал в конец переулка.

— Я пойду туда и не стану оборачиваться.

Он понял, что эта дорога ведет к Травяному морю. Тогда Цзянь повернулся в другую сторону и повторил:

— Я пойду туда и не стану оборачиваться.

Он спрыгнул в сад и направился к хижине, которую называл своим домом. Чтобы собрать скудные пожитки, не понадобилось много времени. Цзянь помедлил, держа в руках старую одежду, в которой приехал в Цзяи. Некогда красивый шелк был изорван и покрыт пятнами. Это одеяние портной сшил ему в тот вечер, когда все пять правителей собрались в Небесном дворце. С тех пор миновала целая жизнь. Платье превратилось в грязную тряпку. Цзянь сам не знал, зачем он его сохранил. Оно напоминало юноше о годах, проведенных в Небесном дворце, о плохом и о хорошем. Чаще о плохом.

Он взял одеяние с собой.

Вещей набрался один небольшой узелок. Имущества у Цзяня было мало. Ничего, кроме школьной одежды и подбитого ватой халата, — то и другое ему дал Гуаньши, однако Цзянь рассудил, что эти вещи им честно отработаны.

Он собирался заглянуть на кухню и в главный зал, желая прихватить немного еды и что-нибудь ценное. Две связки медных лянов, которыми он располагал, представляли собой незначительную сумму. Но потом Цзянь передумал. В Лунсяне к нему относились скверно, но хотя бы кормили и одевали. Он не желал уходить отсюда как вор. И потом, репутация есть репутация. Цзянь не хотел омрачать ту небольшую симпатию, которую к нему, быть может, кто-то питал, мелким воровством.

Он уже вознамерился спрыгнуть со стены и навсегда покинуть Лунсяньскую школу кулачного боя, когда кто-то его окликнул:

— Эй, осторожнее. На той стороне — скользкий склон, сплошь глина и помои. Трубы у нас текут. В худшем случае сломаешь ногу, в лучшем — поскользнешься и перемажешься в дерьме. Есть такая вещь, как ворота…

Цзянь оглянулся и увидел, что на скамье у пруда лежит Синьдэ.

— Старший ученик? Что вы здесь делаете? — спросил он.

— Я хотел было сказать: «То же, что и ты», но, судя по твоему узелку, ты решился на крайние меры. Может, поговорим?

Синьдэ не стал ждать ответа. Он подошел к стене и вскарабкался наверх, цепляясь за поверхность кончиками пальцев. Это была лунсяньская техника, хотя Синьдэ приспособил ее к собственным нуждам. Цзянь полагал, что это просто глупости. Честно говоря, так он относился к большинству принятых в школе способов использовать ци — но ему самому, в конце концов, пришлось влезть на дерево, а с него перебраться на стену.

Синьдэ достал тыквенную бутылочку и протянул Цзяню. Тот благодарно отхлебнул, слегка позеленел, задохнулся и заставил себя проглотить. Он не был готов к обжигающему вкусу дешевого цзуйжо. Он вернул бутылку Синьдэ, и оба некоторое время сидели молча в свете двух лун.