– Дурак был, перед отцом рисовался… Я искал чудовищ, готовых вот-вот разнести континент, подвига искал, понимаешь?.. – Альвир снова прижимал к губам глиняную бутыль. Смеялся пьяно, горько и зло. Дико было видеть таким этого сильного и доброго человека: злоба и страх делали его лицо почти неузнаваемым. Злоба и страх… А ведь если вдуматься, два этих чувства всегда ходят рядом – может даже, это всего одно чувство.

– И как?.. Были чудовища?

Были, хоть отбавляй. И все в черном с серебром. Лиар стоял у потайной двери – никак не решался войти, – когда в тронный зал вломились солдаты Иргана. Лучшие, Волк сам их отбирал. Наверно, они тоже ожидали увидеть огненных монстров, демонов, но в зале не было никого, кроме королевы Айоты и ее детей. Иларит, старшая дочь Сивера Аритена, какое-то время умудрялась сдерживать атаки: арбалетные болты плавились в воздухе. Лиар лез под руку солдатам, просил остановиться, пытался приказывать… Он думал, Фениксам предложат сдаться.

Отпихнули, приложился обо что-то головой. По всему видать, что и раньше соображал не очень, а тут вовсе растерялся. Смотрел, как падает принцесса, когда один из солдат все-таки достал ее клинком. Следующей была Айота… Она сама подставилась: закрывала детей. Лиар тоже пытался закрывать-оттаскивали… Потом один из принцев – тот, что постарше, Галлор, – обратился… попробовал обратиться. Ему было шесть, в этом возрасте принять обличие невозможно. Он и не смог: сгорел заживо.

Нейд говорил и говорил, а Рик сидел, затаив дыхание, и не знал, куда деть глаза. Столько в голосе принца было вины, злобы и горечи, что ею в пору было захлебнуться. И Рик захлебывался.

Так обретали смысл и плоть его собственные кошмары – все то, чего он совершенно не помнил, но так долго видел во сне. Стало быть, и кошмар у них с Нейдом один на двоих: багровые сполохи и свист арбалетных стрел.

Альвира колотил озноб, измазанную сажей скулу наискось чертила мокрая полоса.

– Перестань! Хорош себя грызть, ну что ты мог?.. – Жаворонок накрыл ладонью его пальцы, судорожно сжатые на деревянном подлокотнике.

Как он ненавидел себя за этот страшный разговор, за фальшивое свое сочувствие! А впрочем… впрочем, не таким уж оно было фальшивым, и от этого становилось по-настоящему жутко.

Собеседник его не слышал, он продолжал сорванным, глухим голосом, который почти невозможно было узнать:

– А потом последний – Эйверик – начал обращаться. Я думал, он сейчас тоже… как Галлор… А он – в феникса, понимаешь?! Это же невозможно, это из всех Аритенов единицы могли! А он взял и… – Задохнулся и умолк, потом с видимым усилием заговорил снова. – Сперва ничего видно не было – только огонь. Представляешь, со всех сторон только пламя… Я думал, что тоже умру, а, может, уже умер, но все вдруг закончилось. Солдат было несколько десятков… от них даже пепла не осталось, он их всех – в один взмах! Все выгорело: мебель, тела… Стены оплавились! А меня – не тронул. Мы стояли друг напротив друга, смотрели. Эйверик в обличии, никогда его глаз не забуду – огромные, с вертикальными зрачками… До сих пор снятся. Знаешь, я уже тогда понял: не было раньше никакого проклятия континента! Оно появилось той ночью, мы сами его создали! Вот теперь Эйверик был чудовищем. Да любой бы стал после такого, любой свихнулся бы!