У Рука, понятно, нашлись другие заботы. Когда мы обогнули Первый остров, впереди показалось Кораблекрушение. Большая и нелепая деревянная крепость вырастала над каналом, приземистые башни тянулись в небо, зубцы походили на вгрызавшийся в ночь неровный ряд зубов. Хоть тут все окна были освещены, – казалось, каждый солдат зажег свечу или фонарь, а спать никто не думал. И ряды лодок у причалов освещались фонарями и факелами. На двух десятках часовых блестели кольчуги, играя отраженным светом. У каждого стражника был в руках арбалет.

Рук обернулся ко мне – я держала руль.

– Веди подальше, – бросил он, кивнув на большое судно, которое стояло на якоре посреди течения. – Вон туда. Пока не решим, что делать дальше, предпочитаю не показываться на глаза.

– Думаешь, это не твои люди? – спросил Коссал.

– Пока не знаю, – ответил Рук, – и не хотел бы выяснять, болтаясь посреди реки.

Мы уже подходили к высокому борту двухмачтовой карраки, когда нас заметил один из зеленых рубашек.

– Рыбаки! – крикнул он. – Вы нарушаете комендантский час.

Его товарищи двинулись к причаленным лодкам.

– Комендантский час? – отозвался Рук негромко, только-только чтобы услышали на берегу. – Кто приказал?

– Командор Лан Лак, – ответили зеленые рубашки. – Все суда от заката до восхода должны стоять на приколе.

– Ты, я вижу, нарасхват, – пробормотала Эла. – И за вуо-тонами гоняешься, и в городе приказы отдаешь.

– Я оставил инструкции, – покачал головой Рук, затем приложил ладонь ко рту и выкрикнул: – Хоай! Это я и приказал, драть вас так!

На причале зашевелились. Зеленые рубашки тихо совещались между собой, опускали арбалеты, кивали в скрывающую нас темноту. Солдат по имени Хоай повернулся к другому, пониже ростом, тихо обменялся с ним парой слов и снова обратился к нам:

– Извиняюсь, командор, не узнал голоса. И все же я не могу подпустить вас без пароля. Согласно вашему приказу, сударь.

– Какая восхитительная подозрительность! – заметила Эла.

Рук на нее и не взглянул. Я думала, он выкрикнет условное слово или фразу, а вместо этого он громко пропел первые, самые запоминающиеся такты хорала Антрима. Пел он на октаву ниже, чем говорил, и казалось, каждая нота отдается в корпусе лодки, дрожит на поверхности воды, отзывается у меня в груди, в каком-то полом, словно барабан, органе – не в сердце ли?.. Пел он лишь несколько мгновений, но музыка задержалась в воздухе и в ушах. В последний раз я слышала этот хорал в Сиа, в ночь нашего знакомства. Рук, замолчав, оглянулся на меня, но его лицо скрыла темнота.

– Подходите, командор, – произнес Хоай. – И еще раз прошу извинить.