– Что-то случилось?

Одиль развернулась к ней, и её бледные глаза были больными.

– Неуютно мне, – негромко сказала Одиль. – В доме налёт старой ненависти. Это логично, но… неприятно.

Белла, которая как раз начала думать, что ненависть здесь не только логичная, но и успевшая за века трансформироваться в скорее неприязнь, причём достаточно приемлемой формы, только дёрнула плечом. С другой стороны, в отличие от неё, Одиль не знала, что такое – когда тебя ненавидят просто по факту рождения, ничего личного.

– Может, и ненавидят, но молчат.

– Отчего, согласись, не легче.

– Считай это данью традиции.

– Но молчат тут не только о традициях, – возразила Одиль, – а ещё о чём-то. У меня от этого виски ломит, Белла.

– У взрослых много своих тайн… – Белла вздохнула, подумала и рассказала всё, что ей сказал Фелипе: уж что-что, а хранить эти тайны от своих она не собиралась, решила она.

Одиль слушала внимательно, иногда отводя глаза, словно рисуя в сторонке себе мысленную картину, но не переспрашивала.

– В своем последнем письме, – сказала она, когда Белла умолкла, – отец попросил меня сразу же ему сообщить, если Рейн будет неспокоен.

Белла сморгнула.

– Это как?

– А я не знаю, – усмехнулась Одиль. – Он не пояснил. К слову о тайнах взрослых.

– Может, тебе Рейн подаст знак?

Одиль чуть прищурилась.

– Белла, Рейн – это река. Реки неспокойны всегда, они текут, это ж не пруд стоячий.

– Рейн ещё твой дед.

– Мистических знаков через ручейки и чаек он тоже не передавал. В общем, не стоит об этом много думать, но меня, воля твоя, раздражает незнание. – Одиль решительно отложила гребень и встала. – Только знаешь что, Белла? Будь осторожна.

– Завтра утром мы уедем же.