8 декабря 1918 года
Пока я затягивал подпругу, караван прошел мимо.
– Эй! – раздался с неба окрик.
Я выглянул из-под брюха коня. Надо мной высился всадник, и палка уже занесена была для удара – знаменитый ташур Барона. Унгерн узнал меня и с силой опустил ташур на круп моего коня, а не на мою спину. Конь завертелся на месте, и я едва удержал его за поводья. А если бы Барон ударил меня? Если бы все-таки ударил? Я бы убил его …
– Какого дьявола!
– Седло сползает, ваше превосходительство!
– Сползает, твою мать! Живее! Не задерживать движение! – верещал Унгерн своим мальчишеским голосом.
Движения я не задерживал – стоял на обочине – и вообще ехал вне строя. Несмотря на официальную должность адъютанта Его Величества, в мои обязанности еще входило собирать топливо для вагонов Семьи, то есть кизяки – засохшие коровьи лепешки и конские яблоки. Барон лично определил мне эту повинность, видно, в память о моем прислуживании волкам. В этом, конечно, чувствовалась издевка.
В сотне шагов позади колонны на снегу билась лошадь. Казак тащил ее за поводья, безуспешно пытаясь поднять. Барон уже гарцевал там, что-то кричал перепуганному казаку. Тот снял с плеча винтовку и выстрелил – лошадь перестала дергаться. Барон отхлестал ташуром стоявшего по стойке смирно казака и проскакал мимо меня в голову колонны. Безлошадный казак поплелся пешком. Если не замерзнет по дороге, то к полуночи догонит нас на стоянке. Отставших, лишившихся лошадей не подбирали. Приказ барона: бросать их на произвол судьбы. Не задерживаться ни под каким видом, ни по какому поводу – впереди сотни и сотни верст чужого бесприютного мира.
Пустив коня вверх по склону, я отъехал от каравана. Ветер выдул снег с этой стороны холма, и среди камней могло оказаться поваленное деревце, высохший кустарник или островки сухой травы – все, что можно бросить в печь. С небольшой высоты караван казался змеей, извивавшейся между холмами. Лошади, подгоняемые всадниками, шли быстрым шагом, переходя на рысь; широко шагали верблюды, от их мохнатых шкур поднимался пар. Я видел дымок над трубами вагонов Государя и Царевен. Чтобы он не иссяк, я каждый день должен был отмахать верхом десятки верст.
Вдоль извилистой ползущей ленты все метался всадник в белой папахе. Говорят, лет десять назад, когда Барон служил в Аргунском казачьем полку, он на спор проехал верхом четыреста верст до Благовещенска, один, через дикую тайгу, без дорог. Да, он умел покорять пространства. И теперь гнал и гнал свой табор вперед, не давая никому ни минуты покоя. Движение, движение … Я посмотрел в сторону брошенного казака. Он полз черной мухой по белой плоскости. Нет, не догонит. Никогда.