Моя рука теряет хватку, парализованная болью в его словах. Его теплое тело так близко, и я осторожно кладу руку ему на плечо. Он дрожит.

– Каждая частичка, каждая тень ее присутствия вновь дарит мне надежду, – бормочет он. – И это самое худшее. Не то, что она мертва. А то, что она никак не хочет оставаться мертвой.

Он лишь слегка подается ко мне. Я обнимаю его второй рукой, и, словно прорывая плотину, это движение ломает его, он прижимается ко мне всем телом, руки обвиваются вокруг моей талии, щека тянется к моей щеке. Голод истекает слюной и голосит одновременно – мои пальцы зудят, зубы растут. Но тепло его тела, дрожь в моем медальоне во время каждого нашего общего вздоха…

Я делаю единственное, что могу; я дышу. Я вспоминаю.

«Вы в тишине, – голос Реджиналла. – Вы и есть тишина».

Медленно, болезненно медленно, словно колючка, которую достают из раны, голод отступает. Не полностью, об этом можно и не мечтать, но достаточно, чтобы голова немного прояснилась, стало чуть легче, и я осмелилась ласково провести рукой по черным, как вороново крыло, волосам Люсьена.

Это слабость, это неправильно, но на мгновение в этой странной трубе, в этом странном городе, обнимая этого не-такого-уж-странного парня, чудовище чувствует счастье.

* * *

Мы с Люсьеном наконец отрываемся друг от друга, хотя он продолжает сжимать мою ладонь с кривоватой улыбкой, отчего сердце в моем медальоне останавливается на секунду. Он молча ведет меня дальше по трубе за Фионой и Малахитом, и я следую за ним, наслаждаясь ощущением его сильных пальцев, переплетенных с моими, тем, как он останавливается, чтобы убедиться, что меня не зацепили кости. Забота. Внимание. Они сверкают в его глазах огоньками, не настолько жаркими, чтобы обжечь, но очень теплыми и согревающими.

Некомфортно теплыми.

Я собираюсь убить его, в конце концов, и воскресить в качестве раба ведьмы. Заложника войны.

С чудовищным усилием я вырываю свою ладонь из его руки, и он останавливается.

– Что-то не так, Зера?

Зера. Просто Зера. Звучит словно мед для моих ушей.

– Я нервничаю, – выдавливаю из себя я. – Если леди Химинтелл увидит, что мы вот так нарушаем правила приличия…

– Да будь они прокляты, – уверяет Люсьен, вновь протягивая мне руку. Я медлю слишком долго, и он вздыхает. – Может, ты и права. Ты не станешь мишенью для дворцовых слухов, если это останется в тайне.

До самого конца заботится о моем благополучии. Это ни в малейшей степени не способствует нормальному самочувствию – мое сердце колотится в медальоне, как сумасшедшее, от чувства вины скручивает все внутренности.