– Кто стучит?

Антон молчал, уткнувшись взглядом в прорезиненный коврик тамбура.

– Антоха, посмотри на меня. Ты о ком? Кто-то из мальчиков? Плохой Арсений? Ау, с кем я разговариваю?

Бесполезно.

Олег закрыл дверь и повел сына к лифту.

Утро было противное, клочковатое, тусклое, между многоэтажками полз серый туман. Хотелось достать сигарету и зажигалку, согреться затяжкой, но Олег не курил при сыне.

В садовской раздевалке Антон снова расплакался, обхватил ногу отца, будто единственную надежду – фонарный столб во время урагана, и не хотел отпускать. У Олега защипало в глазах.

– Ну, силач, все хорошо. Я тебя скоро заберу, соскучиться не успеешь.

– Самого… первого? – сквозь слезы спросил сын.

– Самого-самого первого.

Антон обреченно кивнул. Сдался – разжал ручки, стал тереть глаза, которые продолжали набухать влагой.

– Давай я. – Олег присел и достал платок. – А где шкафчик плохого Арсения?

– Вот. – Сын показал на дверцу с наклейкой мультяшного кота. Н-да, не без иронии: на шкафчике Антона жила безобидная мышка.

– Если Арсений станет задираться, знаешь, что делать?

– Я ему ка-ак дам.

– Правильно. Врежешь, Арсений сам бояться будет.

Из игровой комнаты (она же учебная, она же столовая) появилась воспитательница. Михайловна. Ну, хоть здесь повезло. Олег внутренне улыбнулся: вот уж не думал, что будет испытывать радость от сыгравшей ставки на конкретную воспитательницу. Мелочи отцовства.

– Доброе, – кивнул он, а потом потрепал волосы сына. – Скоро увидимся.

Михайловна – молодая, крикливая, но какая-никакая защита, доверенное лицо родителей в восьмичасовом мире без родителей – взяла Антона за руку. Тот бросил на отца кислый взгляд и подчинился. Олег подмигнул.

Выйдя за ворота, он закурил. В грудной клетке елозило паршивое чувство вины, плохое, неправильное. Нашептывало: сам привел, сам оставил сына в этом… жутком месте.