— Любую. Вот эту, к примеру, — Смирнов указал на ту, возле которой стоял.

Офицеры быстро и молча разделись, юркнули под одеяла, минуту полежали, согреваясь своим дыханием. Первым заговорил Смирнов.

— Как думаете, Дмитрий Львович, нападут душманы на колонну? — спросил он, поворачиваясь к Остапенко.

— Если не знают о нашей бронегруппе — нападут.

— А если они обнаружили нас?

— Вряд ли.

— И все же?

— Тогда они на прямое столкновение не пойдут. Скорее всего, заминируют полотно дороги в двух-трех местах, обстреляют транспортные машины из засады.

— А что вы намереваетесь делать, чтобы предотвратить потери, упредить душманов в нанесении удара по колонне?

— По расчету времени мы можем встретиться с колонной Дынина в 11 часов. Наиболее опасный участок маршрута (длиной до десяти километров) начинается от каньона «Глубокий». Там есть весьма удобные места для завалов и засад. К каньону мы подойдем в 10.30. А в 10.45 над «Глубоким» появится звено вертолетов. Они будут вести разведку маршрута и в случае чего нанесут удар по банде. В довершение к этому я озадачил и свою разведку.

— Видел я, как вы ставили задачу капитану Ивлеву. Тот стоял по стойке «смирно», отвечал: «Есть!» и «Так точно!». Неужели, Дмитрий Львович, нельзя с людьми помягче, попроще. Ведь в бой пойдут.

— Потому и нельзя, что в бой идут, — отрывисто сказал Остапенко, и пружины кровати, на которой он лежал, сердито заскрипели.

— Это ваше убеждение?

— Знаете что, Аркадий Васильевич, давайте без тумана. Вы приехали по конкретному вопросу — давайте выкладывайте дальше претензии ко мне. Они у вас, вижу, есть. Я не бумажный, не расклеюсь, — в голосе Остапенко нарастало раздражение.

— Вот мы и вернулись к нашему незавершенному разговору. Я тогда о рационализме говорил. Так? Вот и теперь я снова подчеркиваю, что высокомерие и рационализм, а эти черты крепко укоренились в вашем характере, мешают вам сблизиться с людьми. Они, будто стена, отгораживают вас от подчиненных. Неужели вы не в силах разрушить, сломать эту стену?

— Громко сказано — стена, разрушить… Все вы здорово упрощаете! — Голос Остапенко зазвучал угрожающе спокойно. — Под моей ответственностью сотни людей. И в любую минуту они должны быть готовы вместе со своими обидами, симпатиями и антипатиями к тому единственному шагу, ради которого народ нас кормит и одевает. И ради этого я, командир-единоначальник, должен быть и строгим, и рациональным.

— А вы, Дмитрий Львович, можете приподняться над своими амбициями? Подумать, представить, сколько отцов и матерей вот прямо сейчас, в этот момент не спят и думают о своих детях. И сколько доверия вам дано, и сколько надежд на вас возлагают. В народе говорят: армия — школа воспитания. Воспитания! И если уж случается в бой идти, то идти надо с единомышленниками, с товарищами, у которых ясная цель, которые любят и верят командиру, ведущему их навстречу опасностям…