2. Чтобы лучше разобраться в этом вопросе, следует принять во внимание, что многое может двояко соотноситься с единым: во-первых, поскольку оно есть многое; во-вторых, поскольку оно некоторым образом есть единое, отчего и было сказано, что множество есть член разделения сущего в том членении, которым оно разделяется на единое и многое. Когда мы поэтому формально говорим о множестве как о члене такого разделения, оно отличается от просто единого как несовершенное от совершенного, и они предстают как два неравных и различных понятия. Например, если мы возьмем число как единое дискретное количество или предположим, что оно обладает единой формальной природой как таковой, то его формальное понятие будет отличаться от формального понятия единого так, как обычно различаются две неравные природы или два вида, или как отличается линия от точки. Если же мы возьмем множество именно как множество и простую рядоположенность многих единиц, то можем сосредоточиться либо исключительно на том, что является позитивным в единстве и во множестве, и тогда они будут соотноситься как целое и часть, ибо множество именно таким образом составляется из единиц; либо можем сосредоточиться на привходящем сюда отрицании, и тогда и единое, и многое будут заключать в себе некоторое отрицание. В самом деле, поскольку во множестве представлено много позитивных сущих, оно заключает в себе отрицание в том смысле, что каждое из этих сущих отлично от других, то есть так называемое отрицание тождества; единое же выражает отрицание разделенности. И, таким образом, единое и многое выглядят противостоящими друг другу по способу обладания и лишенности согласно разным точкам зрения: ведь единое заключает в себе отрицание разделенности, присущей множеству; множество же заключает в себе отрицание тождества или реального сопряжения, присущего единству. Но поскольку множество включает в себя единство и требует нераздельности в отдельных единицах, из которых состоит само множество, тогда как единое, наоборот, не включает в себя ни множества, ни разделения, присущего множеству, но устраняет их, постольку единое скорее называется в абсолютном смысле противостоящим множеству по способу лишенности, чем наоборот.

3. Отсюда следует, что хотя выше, в отв. на 2, св. Фома и говорит, что множество образуется из единиц сообразно их сущести, а не сообразно их нераздельности, и повторяет это в другом месте, вопр. 9 «О потенции», гл. 7, на 10 и 14, это, видимо, надлежит понимать в ограниченном смысле, то есть применительно ко множеству, поскольку оно есть некое позитивное нечто. Если же принять во внимание все то, что заключает в себе множество, то надлежит, видимо, выразиться иначе. Ведь тот же св. Фома, ч. I «Суммы теологии», вопр. 11, ст. 2, на 4, и в указанном вопр. «О потенции», ст. 7, на 15, говорит: в понятие множества входит сущее, отделенное от другого, и каждое из таких сущих само по себе едино, ибо насколько бы разделенным ни мыслилось нечто, оно мыслится как множество лишь тогда, когда каждая из разделенных вещей мыслится единой, а значит, нераздельной. Стало быть, отсюда следует, что единое образует многое с точки зрения всего, что заключается в этом многом, не только будучи взято как нечто позитивное, но и со стороны выраженного в нем отрицания. Ведь к понятию множества принадлежит не только то, что одна вещь не тождественна другой, но и то, что отдельные единицы в самих себе нераздельны, ибо в противном случае они не составили бы конкретного и определенного множества.