12. Первый вывод доказывается, ибо всякая реально существующая сущность с необходимостью должна быть сама по себе индивидуальной и единичной. Во-первых, потому, что она, как таковая, мыслится пребывающей вне своих причин, а значит, обладающей реальной актуальностью и существованием. Следовательно, как таковая, она мыслится единой: ведь ничто не может завершать действие причин или быть способным к существованию, кроме единичного. Во-вторых, потому, что сущность, мыслимая таким образом прежде отличного от нее модуса, не способна сообщаться множеству низших сущих или сущих того же порядка, а также не способна отделяться от самой себя и становиться многим. Следовательно, она сама по себе уже индивидуальна. В-третьих, потому, что тот вид этости, который конституирует Петра, является для него единичным и собственным видом этости; поэтому говорят, что он конституирует и образует Петра, модифицируя его природу. Следовательно, если эта модификация производится посредством подлинного различения и реального соединения, этому модусу, который подобен некоему частичному акту, тоже должна соответствовать некая частичная сущность как своего рода потенция, способная к актуализации. Следовательно, предполагаемая этим актом сущность должна быть индивидуальной и единичной. В-четвертых, это объясняется следующим образом: если, например, в Петре и Павле присутствуют две составленности – из общей природы и индивидуального отличия, – то в каждом из них реально различаются не только индивидуальные отличия, но и природы, пребывающие в том и в другом. Следовательно, эти две природы внутренним и сущностным образом различаются как две единичные вещи, пусть даже интеллект отвлекает от них индивидуальные отличительные признаки. Ибо реальное различие между актуальными сущностями можно помыслить лишь при условии, что эти сущности индивидуальны и единичны.

13. Могут сказать, что они различаются индивидуальными отличительными признаками – точно так же, как говорят, что две материи различаются формами или количественными характеристиками. Но к этому примеру мы вернемся позже; вообще же я полагаю невозможным, чтобы одна вещь реально отличалась от другой некоей третьей вещью, отличной от нее самой. Она отличается своей собственной сущестью, которой конституируется в этом бытии, ибо вещи, соответственно, различаются тем самым, чем они конституируются. Но в данном случае это очевидно: в Петре и Павле присутствуют два индивидуальных отличительных признака, реально различных между собой; и каждый из этих признаков актуализирует реальную природу, от которой он отличается из природы вещи и в соединении с которой образует индивида, реально и всецело отличного от другого индивида не только своим отличительным признаком, но и всецелой природой. Следовательно, необходимо, чтобы даже после отвлечения самих отличительных признаков то, что осталось, было в Петре и Павле реально различным из природы вещи и потому единичным. В противном случае пришлось бы утверждать, что в Петре и Павле индивидуальные отличительные признаки определяют собою вещь, которая вполне реально есть одна и та же. Ибо недостаточно сказать, что определению подвергается не одна и та же реальная, но одна и та же формальная природа: ведь такое формальное тождество, с точки зрения его действительного бытия, есть лишь некоторое сходство, которым предполагается реальное различие, и значит, индивидуация сущих, именуемых схожими. И хотя оно постигается как нечто единое, это единство не реальное, но чисто ментальное, то есть единство через именование от понятия в разуме, о чем будет сказано ниже.