Если же придерживаться первого толкования, то, говоря формально, будет истинным, что всякая вещь, как существующая, обладает некоей индивидуальной природой от самого существования – как, например, вот это белое, если взять его со стороны формальной природы белого, конституировано белизной, хотя в абсолютном смысле белое, будучи взято в качестве субъекта, не конституируется белизной. Поэтому и здесь, говоря, так сказать, материально, о существующей вещи, то есть о численно вот этой сущности, невозможно утверждать, что она индивидуируется существованием, через которое существует, если существование мыслить как реальность, отличную от самой вещи, или как модус, отличный от нее из природы вещи.

3. Это невозможно, во-первых, потому, что индивидуируется сущность, пребывающая в сущностных границах; и в ней стяжению и определению подвергается сущность вида. Но видовая сущность не стягивается чем-то из природы вещи отличным от нее самой, как было показано выше; следовательно, она не стягивается до индивидуальной сущности существованием. Большая посылка очевидна сама по себе, потому что «человек», например, будет общим для многих индивидов сам по себе, независимо от того, существуют они или нет; и потому что Петр и Павел, взятые в абстракции от актуального существования, то есть взятые в качестве возможных, внутренне заключают в себе свои индивидуальные природы, коими различаются.

Наконец, эта посылка очевидна потому, что как видовые, или сущностные, отличительные признаки связаны с видами необходимой связью, и сообразно этой связи те предложения, в которых присутствуют сущностные предикаты, называются вечно истинными, – так индивид связан со своим индивидуальным отличием. Поэтому Петр является вот этим человеком с такой же необходимостью, с какой он является человеком, и относится к виду «человек» с такой же необходимостью, с какой «человек» относится к роду «живое существо». Следовательно, это стяжение и подчинение не есть дело актуального существования, которое контингентно соединяется с полностью конституированной и индивидуированной сущностью.

4. Во-вторых, здесь применим приведенный выше довод Каэтана: единичный акт предполагает единичную потенцию. Мы сказали, что этот принцип верен в отношении акта и потенции, различных из природы вещи, потому что тогда потенция реально подчиняется акту в порядке природы и представляет собой единое нечто, отличное от своего акта, – причем единое не в мысли, а в самой реальности. И поэтому невозможно, чтобы она формально и внутренне принимала единство от своего акта. Но именно таким образом соотносятся между собой сущность и существование, согласно изложенному мнению; следовательно, как сущность сама по себе обладает сущностностью, отличной от существования и способной актуализиироваться существованием, точно так же она обладает сущностностью, отличной от индивидуации. В противном случае пришлось бы считать существование актом общей видовой природы, что совершенно абсурдно.