– Тебе, значит, здесь хорошо… И об нас позабыла, чай…

– Мне только мамки да бабки жалко… А мамаша мне еще платье хочет сшить… хорошее… Вот вы не умели меня одевать, а мамаша умеет… Она говорит, что вы все равно, что мужики… ничего не понимаете… ничего не умеете делать… А я, посмотри, как я умею никсен делать… Посмотри… – Саша соскочила с коленей отца на пол и сделала перед ним реверанс.

– Хорошо?… Мамаша говорит, что я хорошо никсен делаю, что я буду хорошенькая и ловкая, что за мной будут ухаживать, когда большая буду… Она меня всему выучит, а вы ничего не знаете… Мамаша мне всего дает, всего… а вы ничего не давали… Я теперь стала барышня… а тогда, дома, была уличная девчонка… Показать тебе, какие у меня платья есть?… Показать?… Уляша, принеси поди мои платья, все принеси…

– Полноте, барышня… умывайтесь да одевайтесь, а то ведь мне после из-за вас достанется от зелья-то… Мамаша, пожалуй, скоро встанут…

– Умывайся, Сашенька, умывайся… да одевайся поскорее… – подтвердил Осташков.

Сашенька послушалась и стала, с помощью Уляши, совершать свой туалет, шаля, резвясь, прыгая и заливаясь веселым смехом. Осташков захлебывался от удовольствия, смотря на дочь, но беспрестанно останавливал ее, боясь, чтобы она своим смехом не разбудила Юлию Васильевну.

Но вскоре опять явилась Маша с платьями для Сашеньки, прогнала Уляшку и стала оканчивать туалет счастливой дочки Осташкова. Когда она окончательно припомаженная, приглаженная, в чистых панталонах, в коротеньком платьице с открытой шеей и голыми руками подошла к отцу и церемонно присела перед ним, Никеша просто глазам своим не верил.

«Встреться где на улице – не узнал бы, ни за что бы, кажется, не узнал, – думал он про себя. – И как это она так скоро набралась и переняла все это?… Впрямь, стала настоящая барышня…»

– Что, тятя, нарядна ли? – спрашивала Сашенька.

– Уж очень нарядна… должна благодарить и почитать свою благодетельницу… – отвечал Осташков. – Только вот мне не приятно, что ты Марьи-то Алексевны не слушаешь… да шалишь… Не шали, матушка, Сашенька, не шали и слушайся, когда тебя останавливают добрые люди да на путь наводят… Ну, одначе, я, Марья Алексевна, пойду понаведаюсь, не проснулся ли Павел Петрович. А коли не встал, так я там, около кабинета-то, и подожду.

– Пожалуй, подите… А ты не изволь ходить, сударыня, в те комнаты… сиди здесь… неравно еще как маменьку разбудишь… – сказала Маша.

– Да, да, Сашенька, не ходи… – подтвердил Осташков.

Через несколько времени он был допущен к Рыбинскому.

– А-а, Осташков… Что давно не видно?… Какими судьбами?… А я слышал, что тебя в ученье отдали… Стало быть, неправда… Или уж курс кончил?…