– Нет, правда, батюшка Павел Петрович, точно учился… только Бог не привел выучиться…

– Что так?…

– Да помилуйте, батюшка благодетель, до ученья ли мне было… Что у меня в дому-то делается… Вот пришел вашей защиты просить… Окажите ваше милосердие… защитите несчастных…

Осташков прослезился.

– Что такое, братец?… Что такое?…

Осташков рассказал. Рыбинский слушал рассказ, улыбаясь.

– Однако этот дяденька твой, должно быть, из храбрых военных… должно быть, человек интересный… Надобно с ним познакомиться… Я этаких артистов люблю… Так с утра до вечера пьет… без просыпа…

– Да уж редко разве когда трезвый-то бывает… Все больше хмельной… И такой на всех на нас страх напустил… Бабы-то боятся и из избы-то выйти…

Рыбинский захохотал.

– Молодец… Вот артист…

«Чему же он смеется-то?… – подумал Осташков. – Неужто это он и в самом деле не возьмет мою руку, не вступится за меня?…»

– Вот, батюшка, Павел Петрович, еще к вам о моем деле Николай Андреич Паленов письмецо прописал… – сказал Осташков, подавая письмо. – Не оставьте вы меня… Будьте отцы родные… К вам одним только моя и надежда…

– Что-то пишет сей мудрый муж… – проговорил Рыбинский, распечатывая письмо.

Читая, он то улыбался, то хмурился. Осташков с замиранием сердца жадно следил за ним глазами.

– Мг… дурак… – сказал он, окончив чтение и бросая письмо с презрением. – Ступай вон… – обратился он вдруг к Осташкову.

Тот побледнел.

– Ступай вон… – повторил Рыбинский… – Тебе от меня нечего ждать… Пусть тебя защищает твой Паленов… А мне некогда, да я и не хочу вмешиваться в ваши дурацкие семейные дрязги…

– Батюшка… батюшка… – лепетал Осташков.

– Ну что, матушка… Ты поехал просить защиты сначала к нему… Он пишет, что взял тебя под свое покровительство… Ну, пусть и покровительствует…

– Я не просил, батюшка, писать… Они сами… Я заехал только посоветоваться… так… насчет вас… узнать…