– Ну, пошел же, советуйся… Я уж по тому одному ничего для тебя не сделаю, что этот дурак… принимает в тебе участие… Назло ему ничего не сделаю… Так ему и скажи… Он думал меня заставить что-нибудь сделать, угрожая своими связями… Ну так вот скажи ему, как я его боюсь… Нарочно, нарочно… только потому, что он пишет, ничего не хочу для тебя сделать… Да и как ты смел явиться ко мне с письмом от него… а?…

– Батюшка… Павел Петрович… благодетель… я… я думал, что…

– Пошел вон… Урод этакой… Дурак… – закричал Рыбинский так грозно, что Осташков уже не смел более возражать и поплелся к дверям…

– Да не сметь меня больше и беспокоить об этом деле… Слышишь… не смей на глаза показываться… – говорил Рыбинский вслед ему. – Пусть этот дурак видит, что значат для меня его слова… Пугать вздумал!.. А?… Дерзости писать!..

Осташков постоял несколько минут за дверями кабинета в печальном раздумье и нерешительности. Наконец он осмелился, опять приотворил двери и тихо проскользнул в кабинет. Рыбинский перечитывал письмо Паленова: на лице его изображалось сильнейшее раздражение и негодование.

– Я тебе сказал или нет? – спросил он с досадой, видя Осташкова.

Тот стал на колени.

– Послушай, я своими словами шутить не люблю… Ступай вон. И если ты меня будешь еще беспокоить… Если ты мне еще раз покажешься на глаза… я… я тебя прямо приколочу.

– Батюшка… хоть побейте, да…

– Вон! – закричал Рыбинский, и на этот раз уже так внушительно, что Осташков, как испуганный заяц, в один скачок очутился за дверями.

«Как мне быть? Что мне делать?…» – думал Осташков, стоя опять в нерешимости за дверями кабинета. Вдруг эти двери отворились, и Рыбинский позвал Осташкова. Надежда осенила его душу.

– Подожди… Я тебе сейчас дам письмо к Паленову, которое ты свезешь к нему… – сказал Рыбинский и, не прибавив больше ни слова, сел писать.

«Милостивый государь, – писал он. – Ваше неуместное вмешательство в семейные дрязги вашего меньшего брата (как вы его называете), дворянина Осташкова, и последовавшее затем еще более неуместное письмо по этому поводу ко мне не заслуживали бы по-настоящему ни внимания, ни ответа. И если я беру труд отвечать вам, то единственно только для того, чтобы письменно объяснить вам, что подобное письмо можно бы счесть дерзостью, если бы оно было написано кем-нибудь другим, а не вами, и что я нисколько не намерен беспокоить себя разбором тех дрязг, которые вас так интересуют. И потому предоставляю вам полную свободу быть защитником прав вашего угнетенного брата и обращаться с вашими представлениями к тем лицам, у которых вы пользуетесь кредитом; а меня прошу на будущее время от них избавить».