Один из погонычей высоким речитативом выговаривал оровел, все остальные дружно подхватывали, прибавляя только: «Я-о-о!»

Мы прислушались.

— Хорошо! Слышишь, Арсен? — спросил дед.

— Да, дед.

— Не узнаешь нашего?

— Узнаю, дед. Это он поет оровел.

Дед взглянул на меня. По тому, как сияло довольством его лицо, нетрудно было понять, что он знает это и сам.

— Как находишь оровел?

— Ничего, дед.

— Слабо сказано, юноша. Первым идет, чуешь! А слова какие? Это тебе не резинку жевать!

Аво пел, и слова его песни звонким эхом отдавались в горах:

Мы приблизились. Теперь уже можно было различить лица пахарей.

Как только Аво заметил нас, полились его шуточные оровелы:

Хор тянул:

Хлесткая оровел провожала вас до самых гумен.

Только тут дед приостановился на секунду и, прислушиваясь к далекому голосу, покачал головой:

— Чертенок! Права была бабушка, второго такого не сыскать!

*

Только не думайте, что наш Карабах на краю государства лежит, а Нгера вовсе на карте нет, значит, мы вроде недотеп-несмышленышей, ничего не смыслим, ничего не знаем. Как бы не так!

— Дядя Авак, — спросил я однажды перехваченным от волнения голосом, — это правда, что коммунисты в Баку получали в день по осьмушке черного хлеба? Ну почти столечко… — И я показал кончик пальца.