— Аферим! — сказал дед. — Недаром говорится: кто под добрым станет деревом, доброй осенится тенью. Твой родитель простой был человек, но избрал учителя верного.

Полоска света, прорезавшая гончарную, осветила лицо деда. Оно было печально и сосредоточенно.

— Эй, эфенди, ты теперь не маленький, от тебя не следует скрывать. Знаешь, как погиб твой отец?

Я молча киваю, кое-что и до моих ушей дошло.

— Николай пожалел нас, он не сказал всего о смерти Мурада, — продолжал он. — Но я догадываюсь, что значат его слова: остался в засаде прикрывать друзей…

Дед повернул ко мне скорбное лицо:

— Мой эфенди! Ты читал мне про коммунаров. Разве он хуже коммунаров?

*

А весна шла. Обочины дороги, расщелины скал, куда ни кинешь взор, запестрели брызгами разнообразных цветов.

В насыщенном ароматами воздухе слышу отзвуки веселого грохота. То ожила тропинка гончаров. Я различаю в ней каждый звук. Вот короткой трелью залилась певчая птица: это дядя Савад пробует новую свистульку. Вот, как набат, раздается гром молота о наковальню… Я шагаю, как и встарь, по тропинке гончаров, и мне от этих громов и трелей, как некогда от «болтушек» Марал, на душе так легко!

Двери мастерской дяди Сако широко распахнуты. На пороге стоит Айказ, деловито трепля конский волос. Тот Айказ, который ударом рашпиля разукрасил Самсона. Многие ли из нас, его сверстников, могут похвалиться такими делами? Что и говорить, Айказ во всем первый среди нас. Он и с партизанами был, и из винтовки стрелял.

Как только Айказ возвращается из мастерской — мы к нему. Что сказки Апета или даже деда о стародавних временах, когда дела партизан куда чудесней!

Сурик не сводит глаз с Айказа. Я не ошибусь, если скажу: из всей нашей братии Сурик больше всех хотел отличиться. Трус трусом, он бредил подвигами.

Но, мечтая о собственном героизме, он не унывал, когда героем оказывался другой. Благородная зависть не мешала ему радоваться чужому успеху.

Некрасивая, веснушчатая Арфик, слушая Айказа, стала от волнения такой привлекательной, словно ее подменили. Куда-то исчезли даже веснушки, обильно рассыпанные по лицу.

Я ловлю на себе взгляд Айказа. Ручаюсь, он сейчас вспомнил о той минуте, когда заколачивал последний гвоздь в подкову Урика.

Теперь, когда конный завод знаменитых карабахских скакунов снова вырос, я с волнением вспоминаю об Урике, спасенном моими друзьями, первыми нгерскими комсомольцами. Не будь этого подвига, может быть, и завода не было бы. Не надо забывать, что Урик чуть ли не единственный конь карабахской крови, отбитый у чужеземцев-врагов.