— Советская власть? — переспросил дед и задумался. — Эй, Манук-ахпер [88], Маркосов сын, — сказал дед после минутного раздумья, — подойди-ка поближе.

Отрок в облезлой бараньей шапке робко подался вперед.

— Манук-ахпер, Маркосов сын, кем ты был вчера? — спросил его дед.

— Батраком, уста Оан. Разве ты не знаешь?

— А кто был твой родитель, Манук-ахпер, Маркосов сын? Только говори погромче, я тебя плохо слышу.

— Батраком же. Кто не знает? — недоумевает отрок.

— Опять не слышу тебя. Надо говорить громко, чтобы тебя слышали. Так кто ты теперь, Манук-ахпер, Маркосов сын?

Лицо отрока озаряется улыбкой.

— Хозяин, — звенит его голос, — у меня теперь своя арба, своя земля.

— Аферим! Теперь я тебя слышу отлично. Так говори и впредь. Голос хозяина должен быть крепким.

Дед огляделся, отыскивая взглядом Хосрова.

— Ты спрашиваешь, сосед, что такое Советская власть? Это и есть Советская власть, когда у бедного человека во дворе живность и голос его — хозяйский…

Дед окидывает всех вдохновенным взглядом:

— Николай, мой русский гость, правильно говорил: у плохих дней жизнь короткая. Вот они и кончились.

— Аминь его усопшим! — подхватило сразу несколько голосов. — Пусть благословен будет день, когда он пришел к нам!

— Николай еще говорил… — продолжал дед.

Любопытно знать, на каком языке говорил Николай, если я, твой толмач, об этом не помню? Но я молчу. Хорошие слова приятно слышать, от кого бы они ни исходили. Но все-таки какой молодец этот Николай — он уже армянскими поговорками сыплет!

— Кто пробовал горькое, знает вкус сладкого, — не унимается дед. — Мы теперь не ошибемся дверью, нгерцы!

III

На том месте, где раньше стояла глинобитная землянка Новруза-ами, день ото дня поднимались стены.